«Почему нам так часто не нравятся переводы». Фрагмент книги Галины Юзефович «О чем говорят бестселлеры»
ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

«Почему нам так часто не нравятся переводы». Фрагмент книги Галины Юзефович «О чем говорят бестселлеры»

16 Мая 2018

В «Редакции Елены Шубиной» в мае выходит книга литературного критика «Медузы» Галины Юзефович «О чем говорят бестселлеры. Как все устроено в книжном мире». В книге рассказывается, в чем заключается феномен Гарри Поттера, почему мы любим Фандорина, чем похожи «большой американский» роман и роман русский, как читают дети и за что дают Нобелевскую премию. 

«В вашей рецензии на „Зеркального вора“ Мартина Сэя упущена важнейшая деталь — отвратительный перевод. Весь роман в настоящем времени! Читать невозможно, книгу пришлось выкинуть, а она толстая и недешевая!» — написал мне в фейсбуке разгневанный читатель. С ним горячо и радостно согласились другие мои подписчики, тут же начавшие наперебой предлагать разные варианты расправы: оторвать переводчику руки, с позором изгнать из профессии, пожаловаться на него издателю и так далее. Признаться, я очень удивилась, потому что в данном случае реакция была совершенно немотивированной. Да, Василий Дорогокупля перевел роман Мартина Сэя настоящим временем (и, к слову сказать, перевел блестяще) — ну, а что ему оставалось делать, если роман и по-английски был написан именно так: «он входит, он видит, он говорит»?.. По-русски большие фрагменты текста в настоящем времени и правда смотрятся непривычно и могут раздражать. Но, надо заметить, и для английского языка это тоже вовсе не норма, а важное и нетривиальное авторское решение, взять и отбросить которое переводчик просто не имеет права. Словом, перевод «Зеркального вора» был сознательно сделан таким образом, чтобы максимально точно и бережно, со всеми нюансами и особенностями, донести оригинал до русского читателя. Вроде бы, обычно именно это принято считать главным достоинством перевода — но вместо ожидаемой благодарности переводчику внезапно предлагают оторвать руки.

Невероятно острая реакция на качество перевода — наша уникальная национальная черта. Нигде больше ничего подобного, насколько я могу судить, не происходит. Только у нас переводчиков регулярно линчуют, убивают и подвергают иным формам насилия — хорошо, пока только на словах. Очевидно, что в этой точке проходит какой-то важный общественный нерв: плохой (или просто непривычный) перевод воспринимается как агрессия против читателя и вообще посягательство на святыню. Святыней же в данном случае является представление об «идеальном», абсолютном переводе и его принципиальной достижимости, сформированное отечественной переводческой школой второй половины ХХ века.

В советское время считалось, что главная задача перевода — раз и навсегда заменить собой оригинал. Никто всерьез не предполагал, что, возможно, перевод когда-нибудь придется делать заново. Зачем? У нас же и так есть самый лучший, правильный и окончательный. Таким образом, переведенный на русский Диккенс становился фактом русской культуры, подлежащим пересмотру или переделке примерно в той же степени, что и Достоевский или, допустим, Тургенев. И уж тем более не допускалась мысль, что кто-то захочет прочесть книгу на английском (французском, португальском, испанском и так далее) языке — о боже, там могут встретиться чуждые или просто не знакомые нашему человеку вещи и идеи, да и вообще, зачем — «перевод же лучше». В семидесятые и восьмидесятые годы часто говорили, что Курт Воннегут — писатель так себе, но его романы сильно выигрывают в переводах Риты Райт-Ковалевой, — конечно, это была шутка, но лишь с небольшой долей шутки. Многим тогда казалось, что улучшать исходный текст, адаптировать его, переиначивать, подгонять под наши стандарты или подвергать цензуре, собственно, и означает заботиться о читателе. Понятное дело, это было логичным следствием общего для всего СССР патерналистского взгляда на мир — по умолчанию всегда предполагалось существование кого-то, кто знает лучше и все сделает правильно, тем более что излишества вредны, а выбор утомляет.

Удивительным образом многим — на самом деле, почти всем — так кажется и сейчас. Представление о том, каким должен быть «идеальный перевод», до сих пор остается крайне консервативным и, по сути дела, мало отличается от советского. Во-первых, конечно же, перевод должен быть очень гладким, не причиняющим читателю ни малейшего дискомфорта. А если вдруг некоторый дискомфорт (вроде того же настоящего времени, как у Мартина Сэя и некоторых других современных писателей) заложен в тексте самим автором, тем хуже для автора.

Во-вторых, перевод должен быть максимально понятным — если в тексте фигурирует незнакомое понятие, его нужно непременно заменить на знакомое. Так, переводя роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи», Рита Райт-Ковалева недрогнувшей рукой заменила гамбургеры, которыми регулярно питается Холден Колфилд, бутербродами с котлетой (и ничего, что прагматика двух этих объектов сильно различается — бутерброд с котлетой дает внуку в школу бабушка, а гамбургер подают в кафе). Если в исходном тексте какая-то мысль сформулирована сложно, ее надо по возможности упростить — так, Наталья Трауберг упорно упрощала и спрямляла все рассуждения в рассказах Гилберта Кита Честертона, автора весьма затейливого и питающего слабость к нелинейному синтаксису.

Ну, и наконец, в-третьих, идеальный перевод должен выглядеть как текст, изначально написанный на русском — и это, конечно, ключевое его свойство. Никакой оттенок чужой речи, никакой — даже самый слабый — намек на то, что текст возник в рамках чужой культурной традиции в переводе недопустим. В принципе, в советское время этот подход в самом деле был не лишен оснований. Оригинал и правда оставался по большей части недоступен (уж не говоря о том, что иностранные языки знали немногие). Вероятность того, что книгу переведут более одного раза, стремилась к нулю. А многие вещи (типа того же гамбургера) в быту отечественного читателя просто не встречались и, соответственно, были лишены каких бы то ни было смысловых и культурных коннотаций. Ну, и в любом случае странно и несправедливо было бы осуждать советских переводчиков за то, что они работали, исходя из суждений и норм своей эпохи.

Именно такое отношение к переводу, привитое нам любимыми книгами детства, до сих пор многими воспринимается как эталонное и единственно возможное. Как только переводчик сегодня отступает от любого из трех золотых правил — перестает искусственно заглаживать текст, отказывается адаптировать непонятное или пытается сохранить стилистические особенности оригинала, — следует немедленный призыв оторвать ему руки. В сущности, это говорит об одном: в большинстве случаев отечественного читателя мало волнует собственно качество перевода и его сходство с оригиналом — ему просто нужен максимально удобный текст, не представляющий ни малейших сложностей в прочтении и интерпретации.

Слава богу, сегодня все больше переводчиков понимает, что бездумно потакать этому читательскому желанию не следует. Как результат, у нас начинают появляться по-настоящему удачные переводы, с интересными авторскими решениями, стилистически выверенные и в то же время соответствующие духу и букве оригинала. Перевод «Зеркального вора» Мартина Сэя, с которого мы начали этот разговор, — бесспорно из их числа, несмотря на раздражающее многих настоящее время (а скорее, благодаря ему).

Означает ли все сказанное, что чем свежее перевод, тем он лучше? Разумеется, нет — ни в коей мере. Ситуация с переводом в России далека от идеала, и главная проблема здесь не концептуального даже, а, как это часто бывает, самого что ни на есть приземленного, практического свойства: переводчикам до смешного мало платят. Не то чтобы в прежние времена литературный перевод позволял особо роскошествовать, но все же при советской власти у хороших профессионалов была возможность переводить один роман на протяжении года, не делать ничего помимо этого и при всем том не умереть с голода. Сегодня такой возможности нет: стоимость одного авторского листа (то есть приблизительно двадцати четырех страниц текста) колеблется в диапазоне от четырех до шести тысяч рублей. Это значит, что за толстую книгу (и все тот же год — или даже больше — работы) переводчик получит примерно восемьдесят тысяч рублей, то есть заметно меньше прожиточного минимума. А раз так, то стимулов заниматься художественным переводом сегодня может быть ровно два: большая любовь к этому занятию (при умении зарабатывать себе на жизнь чем-то другим) или нехитрый принцип «десять старушек — рубль».

Понятно, что переводчиков, занимающихся переводом по любви, меньше, чем тех, кого волнует заработок и скорость обработки пресловутых «старушек», а этих вторых не слишком интересует качество итогового продукта. Добавьте сюда фактическое вымирание профессии редактора (издательства, где с редактурой все хорошо, можно пересчитать по пальцам одной руки) — и закономерно окажется, что многие современные переводы просто не подлежат никакому использованию. Так, к примеру, многолетними усилиями переводчика Виктора Вебера подавляющее большинство отечественных читателей считает романы великого Стивена Кинга низкопробным трешем, и нельзя сказать, чтобы вовсе безосновательно: в переводах Вебера они, к несчастью, именно так и выглядят. Роман «Маленький друг» Донны Тартт при смене русского издателя пришлось просто переводить заново, потому что в первом варианте обнаружилось огромное количество ошибок и, что еще хуже, отсебятины. И это только книги первого ряда, бестселлеры — что уж говорить о вещах попроще.

Впрочем, следует признать, что, помимо банальной бытовой халтуры, бывают и случаи явного концептуального радикализма. Главный пример такого рода — это, конечно, творчество самого ненавидимого представителя переводческого цеха Максима Немцова, бесспорного бриллиантового чемпиона по «вон из профессии». Особо острую всенародную нелюбовь вызвал его перевод упомянутого уже Сэлинджера: Немцов не только посягнул на святое — название романа (в его версии он называется «Ловец в хлебном поле»), но и вообще предложил прочтение максимально некомфортное — нарочито угловатое, резкое, немузыкальное, словно бы намеренно вступающее в противостояние с классическим переводом Райт-Ковалевой. Читательское негодование можно понять — этот текст трудно назвать удачей. Выдающийся знаток языка и реалий, Немцов в то же время в своих переводах применяет такие — выразимся деликатно — нестандартные решения, что на выходе результат его работы (долгой, осмысленной и кропотливой) часто не сильно отличается от результатов работы поденщика Вебера.

А вот чего нельзя понять, так это реакции общества, фактически запрещающего повторный перевод единожды переведенных и канонизированных в таком виде иностранных книг. Нечто похожее, кстати, произошло с переводом книг о Гарри Поттере, выполненных Машей Спивак: их главный недостаток состоит не в том, что они и в самом деле плохи (так называемые «росмэновские переводы» не сильно лучше), а в том, что они отличаются от старых, привычных и в силу этого «правильных» и «единственных».

Словом, с сегодняшними переводами не все благополучно, и утверждать, что любой новый перевод по определению лучше старого, будет как минимум неточно. Другое дело, что прежде чем проклинать современного переводчика и результаты его работы, всегда хорошо бы честно спросить себя: а вдруг нам просто хочется, чтобы перевод был «как в детстве» — уютный, теплый, «ламповый» и понятный даже там, где на самом деле ничего не понятно? И если ответ на этот вопрос окажется утвердительным, возможно, стоит вернуться на три шага назад и все же подумать, не пора ли нам, наконец, отказаться от таких родных «бутербродов с котлетой» в пользу заморских гамбургеров. Ну, а если все же нет, то руки оторвать никогда, в общем, не поздно.

 

Оригинальная публикация:

https://meduza.io/feature/2018/05/12/pochemu-nam-tak-chasto-ne-nravyatsya-perevody