ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Перевод как рефлексия

01 Мар 2017

Когда-нибудь должен возникнуть язык,
в котором слово «яйцо» сократится до «О»,
и все.
И. Бродский (Ab ovo).

Отставим пока в сторону ответы на наши собственные вопросы предыдущей колонки (мы к ним обязательно вернемся позже) и попытаемся поговорить о художественном переводе, что называется, «от печки». Поскольку перевод вообще и художественный перевод в частности есть отражение (рефлексия) на воздействие на наше сознание элементов внешнего мира, начнем с рефлексивной сущности внутреннего мира человека.

Наше представление о внешних реалиях есть не что иное, как комбинация ассоциаций (представлений, ощущений, аллюзий), обладающих лишь определенным уровнем аппроксимации с реальностью. При этом при переходе на каждый последующий уровень аппроксимации снижается вес реального (материального) знания о внешнем мире, и возрастает вес чувственно-ассоциативного влияния внутренней психофизической сферы.

Первый уровень аппроксимации – это наше мышление, в процессе которого происходит трансформация внешних ощущений в определенную комбинацию синапсно-нейронных процессов. Их результатом становится некое представление о реальности, информацию о которой мы получили от первой сигнальной системы.

Второй уровень аппроксимации реализуется при включении второй сигнальной системы (речи), т. е. при коммуникации созданного внутри нас образа (ассоциации, аллюзии) с третьей стороной.

И, наконец, третий уровень аппроксимации реализуется при включении наших визуальных возможностей ассоциации, когда мы «кладем» свой собственный внутренний образ (мысль) на бумагу. И вот здесь начинается самое интересное.

Попробуйте провести на себе следующий, довольно простой эксперимент, показывающий как один и тот же элемент внешнего мира может вызвать совершенно разные ассоциации. Возьмем два слова, обозначающих два различных элемента внешнего мира: «февраль» (месяц года – нематериальный элемент) и «чернила» (некое химическое вещество – материальный элемент). Попробуйте представить эти два элемента мысленно и опишите ваши ассоциации, сопутствующие вашему размышлению об этих элементах. Потом повторите эти два слова несколько раз вслух и опять попытайтесь описать ваши ассоциации – они такие же, как и в первом случае, или в них появилось нечто новое? Далее напишите эти два слова, сначала поодиночке, а потом рядом, и опять проделайте предыдущее упражнение.

И, наконец, прочтите вот эти строки:

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Когда грохочущая слякоть
Весною черную горит.

И поделитесь вашими ассоциациями, полученными при прочтении этой «общеизвестной комбинации» тех же двух слов с другими словами, т. е. определенного словесного ряда.

Я думаю, что с точки зрения восприятия слов, а главное, их определенного строя, движение в сторону их все большего ассоциативно-чувственного отдаления от реальности очевидно. (Если нет, поспорьте!)

Я в свое время много занимался вопросом развития ассоциативного базиса языка и, главное, языковых тенденций с точки зрения уровня ассоциативности (аллюзорности). И даже написал повесть (неопубликованную) под названием «Окончательный язык», отрывок из которой предлагаю вам. А вы, перед тем, как мы пойдем дальше, поделитесь результатами предложенных мною упражнений и отрефлексируйте (если хотите на бумаге, т. е. в комментариях) этот отрывок.

Много лет назад он был с Сарой в Монреале. Квебек вел лингвистическую войну с метрополией, и все ресторанные меню печатались на французском. Только где-то в конце мелким шрифтом невнятно перечислялись несколько блюд на английском. Он не знал французского, а Саре нравилось наблюдать за его попытками быть настоящим мужчиной. Спасая ситуацию, Борис старался разговорить официанта на английском и русском, но тот знаками показывал что-то, что на родном языке Бориса называлось «ни бум-бум». Потом они с Сарой ели пережаренную треску, отысканную в английском подвале меню, и весело хохотали над политиками, разыгрывающими свои карты с помощью языкового барьера.

– Ты знаешь, – даже после второго бокала бордо настроение Сары не улучшилось, – хорошее французское вино можно просто выбрать по цвету и запаху, даже не зная языка. А вообще-то идея эсперанто была не такой уж и плохой.

– Ну уж нет, – Борис откинулся на спинку стула и щелкнул зажигалкой. Тонкая ментоловая струйка дыма оттолкнулась от плафона над его головой и поплыла в зал. – Ты что же хочешь, лишить меня специальности?

– Да нет, конечно. Просто я думаю, что человечество постепенно формализует язык, сделав общение простым и универсальным. И потом, можешь не волноваться, до такого универсального языка еще топать и топать.

– То есть ты за унификацию языка? За то, чтобы сделать его совокупностью простых и понятных для всех символов?

– Ну, в общем, да. То есть проделать «иероглификацию» наоборот. Конечно, это касается пока языка письменного.

– Ну-ка, ну-ка. – Борис подался вперед. Разговор приобретал несколько неожиданный оборот.

– В общих чертах я представляю себе это так. Понимаешь, в древнем Китае и Египте существовал язык иероглифов. Да, собственно говоря, он существует и в современном Китае и Японии. Суть иероглифа – это попытка визуальной формализации сложных образов и понятий. Причем в Китае и Японии образы кодировались опосредованно, с помощью системы сложных, комплексных знаков. Обратная их кодировка требовала определенной логики, поскольку важны были не только сами значки, но и их совокупность и связи в определенном информационном поле. В этом поле имелись и специальные иероглифы, определявшие  алгоритм прочтения, или даже лучше сказать, обратного кодирования остальных иероглифов. Чтение иероглифов не требовало знания окружающего материального мира в широком смысле, но лишь логического алгоритма их дешифровки. В Египте же и частично у древних народов Южной Америки – ацтеков и майя – развитие языка иероглифов шло по пути стилизации объектов материального мира, не отказываясь от зрительных образов вообще. По раскопанным в междуречье Тигра и Евфрата глиняным табличкам эпохи Аменхотепа можно представить себе зрительный ряд тогдашнего египтянина, а затем, внимательно изучив его нюансы, можно выстроить и логический ряд, то есть послание, которое зашифровано этими стилизованными картинками.

              – Ну и прекрасно, – перебил ее Борис. – Почему бы эту систему стилизованных картинок и не принять за основу универсального письменного языка? В конце концов, не у всех так развита логика и способность к кодированию и декодированию.

              – Очень просто. Возможности стилизованных картинок ограниченны. Кроме того, их воспроизведение трудоемко и под силу только профессионалам. Именно поэтому это направление в языке иероглифов постепенно отошло в прошлое, и сейчас в Латинской Америке и Египте прекрасно обходятся, соответственно, испанским и арабским. Сама же система картинок сохранилась в дорожных знаках, информационных указателях и рекламе, то есть там, где реализуется «монологовая» система передачи информации от ее источника к потребителю.

              – Вот ты сама и замкнула круг. Чем тебе не нравятся современные письменные языки? Это и есть система достаточно простых иероглифов, в которой грамматика выполняет функцию алгоритма их дешифровки. Но это-то в них и не главное. Главное их красота. Я, не зная французского, наслаждался его звуками, когда общался с официантом. В конце концов, можно всемирным декретом назначить универсальным языком английский. Хотя я бы предпочел русский. Он глубже и выразительнее.

              – В этом-то все и дело. С точки зрения формализации понятий каждый язык уникален и на роль универсального не годится. Как не годятся и современные иероглифы Китая и Японии. Систему универсального языка надо разрабатывать с нуля.

              – Ну да, конечно, а то как же Вам, академическим червям, оправдывать свои толстючие диссертации, – Борису захотелось окончить этот нересторанный спор.

              В глазах Сары мелькнула и погасла точка. Она прикусила губу и моментально сделалась похожей на разухабисто-обиженную девчонку, что-то вроде Дженис Джоплин со старого плаката, который когда-то висел в его общежитской комнате.

– А вот это ты напрасно, – Сара отбросила салфетку, и Борис уже корил себя за бестактность.

– Да нет же, я не в том смысле… – начал он.

              Но Сару уже нельзя было остановить.

              – Сейчас я покажу тебе универсальность языка, но другую. Не ту, которая обозначается иероглифами или стилизованными картинками. Французского ты не знаешь, ну ничего, послушаешь музыку, а суть я тебе позже переведу.

– Гарсон, – крикнула она в зал, и через минуту у их столика возник долговязый официант, который и принимал их заказ.

              В их дальнейшем диалоге на французском Борис разобрал только «бефстроганов» и «херес», да и весь он тонул в джазовой мелодии. Черный саксофонист в углу зала наяривал вовсю «Ночь» Оскара Питерсона.

              Наконец официант удалился. Как отметил Борис, вид у него был попросту ошарашенный. Он делал круговые движения правой рукой, левой прижимая к груди поднос.

              – Ну и что? – поинтересовался Борис.

              – Он спросил, будем ли мы что-нибудь заказывать. Я сказала, что хотела бы заказать музыку. Он, бедняга, не знал, как ответить и попросту промямлил, что музыку у них не заказывают, а можно только паштет, суфле и бефстроганов. Тогда я попросила вымя и хересу, чем его озадачила еще больше.

– Но ведь это же… Стой, стой, как там у него: «Очччень интересно. Да. Вымени нет. А херес есть», – подыграл ей Борис.

– Ну, конечно же, Веничка. Ерофеев.

И они расхохотались.

 

Борис Аронштейн