ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Введение (Часть 2)

06 Фев 2017

Завершим наше введение в теорию и практику художественного перевода самими переводами набоковской «насмешки» над своим собственным переложением на английский язык гениальной поэмы А. Пушкина «Евгений Онегин».

I

Что перевод? – На блюде с крышкой
Бледна поэта голова,
Ор попугая, визг мартышки
И оскверненные слова.
А паразиты, с кем он был пращей
Все прощены, коль им и я прощен.
О, Пушкин, я своей уловкой
По твоему стволу спустился ловко.
Припав к корням твоим, живительный букет
Вобрав в себя, я на наречье новом
Взрастил другой росток – другое слово
И превратил твой кружевной сонет
В свою непривередливую прозу,
Шипами лишь похожую на розу.

II

Слов отраженья могут только
Мерцать во тьме как светляки
Меж городом и мглою тонкой
В холодном зеркале реки.
Туманный Пушкин! Так же рьяно
Бросаюсь за серьгой Татьяны,
Скачу с твоим повесой прытким
И нахожу других ошибки.
И на пороге озаренья
В плену пленительных морфем
Четвертой станзы бог Морфей
Моя страда – твое терпенье.
Как в схоластическом обличье
Твой монумент в гуано птичьем.

Перевод Бориса Аронштейна

I

Что перевод? Прикрытый крышкой
Блистательный поэта бред,
Крик попугая, треп мартышки
И грубо попранный секрет.
О Пушкин, строгость к паразитам
Прибереги,- из них маститый
Путь непростительный нашел;
Таинственный исползав ствол,
Достиг я корня, напитался;
Язык твой зная назубок,
Взрастил затем я свой росток,
Который рос и превращался
В соцветие тернистых проз -
Сестер твоих сонетов-роз.

II

Слова дрожат лишь, отражаясь,-
Как городские огоньки,
Что пляшут, прячась и являясь,
На черном зеркале реки.
Поэт! Твой спутник неустанный,
Ношусь я все с серьгой Татьяны,
И все со мною твой чудак.
Ищу коллег неверный шаг
И нахожусь в плену созвучий,
Что так украсили собой
Четвертый стих Главы Осьмой.
Покой поэтов, пыл научный
Я совместил - и ляпнул их
На памятник, что ты воздвиг.

Перевод Михаила Блюмина

Предоставим нашим читателям проанализировать оба этих перевода, ограничившись лишь несколькими общими замечаниями.

В своем предисловии к переводу «Евгения Онегина» Набоков с гордостью отмечает, что этот перевод служит «рабочей лошадкой» для студентов (то есть тех, кто познает глубины русской словесности) и поэтому он для удобства англоязычного читателя максимально «прозаичен» (сохранен только «ямбический» размер стиха). При этом очень важно для всего нашего будущего разговора понимать, что сам перевод носит аллегорический (метонимический)  характер. А вот «самопородия» Набокова на свой собственный онегинский перевод написана с соблюдением классической пушкинской строфы – 14 строк четырехстопного ямба.

«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмёт тебя?»

Этот строфический размер – три катрена и заключительное двустишие (сонет) А. Пушкин, в свою очередь, позаимствовал у Шекспира и Петрарки.

Sonnet 66

 

Tired with all these, for restful death I cry,
As to behold desert a beggar born,
And needy nothing trimm’d in jollity,
And purest faith unhappily forsworn,
And gilded honour shamefully misplac’d,
And maiden virtue rudely strumpeted,
And right perfection wrongfully disgrac’d,
And strength by limping sway disabled
And art made tongue-tied by authority,
And folly, doctor-like, controlling skill,
And simple truth miscall’d simplicity,
And captive good attending captain ill:
Tir’d with all these, from these would I be gone,
Save that, die, I leave my love alone.

Перевод:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.
Все мерзостно, что вижу я вокруг...
Но как тебя покинуть, милый друг!

Перевод С. Я. Маршака

И все-таки, еще раз перечитав Пушкина, а затем Шекспира, вы сможете отметить бóльшую «прозаичность» шекспировской строки  и бóльшую «балладность» (похожую на «балладность» Р. Бернса) канонического перевода Маршака. Можно совсем немного изменить стихотворный ритм (оставляя неизмененным стихотворный размер) и перевод набоковского (пушкинского) стиха будет звучать «по-шекспировски»:

Что перевод? – на блюде как изъян
Во тьме бледна поэта голова
Ор попугаев, визги обезьян
И оскверненные могилы и слова
А паразиты, с кем он был пращей
Все прощены, коль им и я прощен

Поставив многоточие после такого введения, позволяющего оценить внешнюю, ритмико-синтаксическую сторону перевода, мы в своей следующей (мартовской) колонке перейдем к его контекстному анализу, главной темой которого будет являться обсуждение ассоциативного (аллюзивного) метода стихотворного перевода в противоположность его контекстуально –терминологическому методу.

Но начнем, как и ранее, с поэтических текстов. И сразу вопросы:

1. Эти тексты, по Вашему мнению, принадлежат а) одному перу или б) разным перьям?
2. Если Вы выбираете вариант «б» при ответе на первый вопрос, тогда:
а) Какие тексты из приведенных, на ваш взгляд, самые сильные? и (если таковые есть)
б) В чем их сила?

Как превозмочь мне этот бред души,
мое безумье, блажь, запретный морок?
Мне проседь в бороду, а ты так молод...
Ты только подожди и не спеши.

И все ж тянусь к тебе как зверь к воде,
чтобы хоть раз твоим напиться взглядом.
Ты далеко, зато со мною рядом
Моя любовь, и значит, быть беде.

***

Безжалостно, безучастно, без совести и стыда 
воздвигали вокруг меня глухонемые стены.

Я замурован в них. Как я попал сюда?
Разуму в толк не взять случившейся перемены.

Я мог еще сделать многое: кровь еще горяча.
Но я проморгал строительство. Видимо, мне затмило,

и я не заметил кладки растущего кирпича.
Исподволь, но бесповоротно я отлучен от мира.

***

Опять меня настала ты, любовь,
пришибла, повалила на лопатки,
мне не в первой, я ко всему готов,
играть с тобою не намерен в прятки.

Ползет зима во льдах и серебре,
и ночь не греет как свечной огарок.
Под Новый год в волшебном декабре
ты просто мне рождественский подарок

Каких волхвов благодарить за то,
что пью опять запретное блаженство,
жую тоску осклабившимся ртом
и мучаюсь своим несовершенством?

Где я предчувствовал тебя? Ужель
опять в Шекспире, в повести о Таджо?
Слепит глаза любви моей метель.
Ее ты поднял. Мальчик Караваджо!

***

Без причины, вызова и страха,
словно накатившие стихи,
ты возник передо мной из праха
Молодых надежд и чепухи.

Как сберечь мне привкус горько-сладкий
счастья, перешедшего в беду...
Вспоминай, любовь, меня украдкой,
вспоминай хотя бы раз в году...

Борис Аронштейн