ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Перевод - на пути от первой сигнальной системы ко второй (продолжение)

01 Сен 2017

Колонка № 9

Перевод - на пути от первой сигнальной системы ко второй (продолжение)

Свою предыдущую колонку я закончил текстом Дилана Томаса (в моем переводе «Он – будто бы Спас на Крови»). Попробуем теперь сопоставить звучание этого стихотворения со звучанием моего перевода, поместив два эти текста «бок о бок»

There was a saviour                                                         Он – будто бы Спас на крови,
Rarer than radium,                                                          Он – будто бы редкий клавир,
Commoner than water, crueller than truth;                      Вездесущ как вода и как правда жесток. А
Children kept from the sun                                               Отлученная от солнечного дня,
Assembled at his tongue                                       На языке его собралась ребятня,
To hear the golden note turn in a groove,                        Чтоб золотыми звуками насытиться потока.
Prisoners of wishes locked their eyes                   Рабы желаний долу опускают взгляды -
In the jails and studies of his keyless smiles.                    В его бесключном смехе – кабинеты, казематы…

The voice of children says                                    Детский голос остынет
From a lost wilderness                                         В безразличной пустыне.
There was calm to be done in his safe unrest,      Должен будет спуститься покой на беспроигрышный бунт,
When hindering man hurt                                     Когда не разбирает больше плаха,
Man, animal, or bird                                            Где человек, где зверь, где птаха.
We hid our fears in that murdering breath,                             Мы за дыханьем нашим прячем страхи. Тут
Silence, silence to do, when earth grew loud,                  Тишины не хватает кричащей земле,
In lairs and asylums of the tremendous shout.       И прибежищем крик тот сдержать не суметь

There was glory to hear                                       И с бешенством услышать
In the churches of his tears,                                             В церкви слез его свыше,
Under his downy arm you sighed as he struck,    Ты кричишь – тяжек бой бестелесной руки.
O you who could not cry                                      О, ты не можешь больше плакать,
On to the ground when a man died                                  Когда взойдет беглец на плаху,
Put a tear for joy in the unearthly flood               В разводье неземной от счастья крик.
And laid your cheek against a cloud-formed shell:             Ты щекой проникаешь в просвет кружевной скорлупы –
Now in the dark there is only yourself and myself.           Двое нас в темноте – только я, только ты.

Two proud, blacked brothers cry,                        Два брата-гордеца – все в черном –
Winter-locked side by side,                                              Зимой друг к дружке жались чертом

To this inhospitable hollow year,                                  В тех мрачных и пустых годах.
O we who could not stir                                       О, те, кто не приемлет кутерьмы,
One lean sigh when we heard                              Один лишь вздох, когда назло прямым
Greed on man beating near and fire neighbour   Соседям всю зависть петухов огняных нагадать.
But wailed and nested in the sky-blue wall                       И все ж, обласканы и родственны в голубизне стены,
Now break a giant tear for the little known fall,   Лишь оброним огромную слезу с паденьем малым. Мы
 

For the drooping of homes                             Скорбим по изнывающим домам,
That did not nurse our bones,                        Не давшим упокой благим костям,
Brave deaths of only ones but never found,   Смертям отважным, что никем не найдены. Под утро
Now see, alone in us,                                     Смотрите – одиноко в наших снах
Our own true strangers' dust                          Остался только незнакомца прах
Ride through the doors of our unentered house.        Ступи под своды неприметного приюта.
Exiled in us we arouse the soft,                                  Пусть изгнана из нас, довольствуется малым,
Unclenched, armless, silk and rough love that     Нежна, груба, безрука та любовь, что разбивает
                                                         
breaks all rocks                                                                               скалы                                                             

                                                    

Хочу повторить сказанное в предыдущей колонке в отношении ритмического анализа этого текста. Здесь в каждой строфе имеются три «внутристрофных» ритма: первый ритм – первая и вторая строки по три ударных слога в каждой; второй ритм – третья и шестая строки по шесть ударных слогов в каждой; третий ритм – четвертая и пятая строки по четыре ударных слога в каждой; и, наконец, четвертый ритм – седьмая и восьмая строки по пять ударных слогов в каждой. Такая сложная комбинация «внутристрофных» ритмов сохраняется на протяжении всего текста (состоящего из пяти строф), придавая ему единый «межстрофный ритм», за исключением последней строки текста (Unclenched, armless, silk and rough love that breaks all rocks). Эта строка имеет слишком много ударных слогов (и поэтому имеющийся внутренний ритм по ней, что называется, «размазан») и в ритмическом плане не согласуется с предыдущей (Exiled in us we arouse the soft), которая состоит не из пяти, а лишь из четырех ударных слогов. Этот стихотворный размер не соответствует ни одному из общепринятых в русскоязычной поэзии: хорею (1-3-5-7), ямбу (2-4-6-8-10), дактилю (1-4-7-10), амфибрахию (2-5-8-11) или анапесту (3-6-9-12). Существует, правда, еще один размер – спондей –стопа ямба или хорея со сверхсхемным ударением. Как правило, в таких стихах ритм несколько сбит, нарушен ритмический рисунок стиха. Как результат, в стопе может быть два ударения подряд, то есть два ударных слога могут стоять рядом друг с другом. Классический пример –начало «Евгения Онегина» А.Пушкина:

               Мой дядя самых честных правил…

Здесь в первой ямбической стопе первый слог также кажется ударным, как в хорее. То есть соседствуют ударный «Мой» и «дядя». Это соседство двух ударных слогов и есть спондей. Тем не менее, в этом произведении спондеем написана только первая строка, весь же остальной текст написан ямбом, и поэтому размер «Евгения Онегина» совершенно справедливо считается «ямбическим», а спондей – скорее скрытая ритмическая вставка, придающая дополнительное очарование первой строке «Онегина». Пример «полноценного спондея» – поэма Пушкина «Полтава» (Песнь третья). Здесь ударный «Швед» соседствует с «русским», первый слог которого также стоит под ударением:


            Швед, русский — колет, рубит, режет – .
             Бой барабанный, клики, скрежет,
            Гром пушек, топот, ржанье, стон, -
            И смерть, и ад со всех сторон.

Ритмический рисунок этого текста Дилана Томаса еще сложнее и, на мой взгляд, является комбинацией всех вышеприведенных размеров, что делает построение его русскоязычного аналога очень сложной задачей вследствие несоответствия внутри-сложных и меж-сложных комбинаций ударных и безударных слогов в русском и английском письменных языках.

С точки зрения схемы рифмовки поэзия Дилана Томаса также не укладывается ни в одну из общепринятых для русскоязычной поэтической словесности схем: смежной (1-2, 3-4), перекрестной (1-3, 2-4) и охватной (1-4, 2-3), и скорее напоминает сплетенную рифму, которая имеет множество схем. Это общее наименование сложных видов рифмовки как, например, в стихотворении Ф. Тютчева «К женщине» (1-4, 2-5, 3-6):

Вдали от солнца и природы,
Вдали
 от света и искусства,
Вдали от жизни и любви
Мелькнут твои младые годы,
Живые помертвеют чувства,
Мечты развеются твои...
И жизнь твоя пройдет незрима,
В краю безлюдном, безымянном,
На незамеченной земле, —
Как исчезает облак дыма
На небе тусклом и туманном,
В осенней беспредельной мгле...

 

Схема рифмовки рассматриваемого текста Дилана Томаса еще сложнее – в каждой его восьмистрочной строфе она соответствует внутристрофному ритму: 1-2; 3-6; 4-5; 7-8. Сложность построения русскоязычного фонетического эквивалента поэзии Дилана Томаса заключается в том, что русскоязычные рифмы (мужская, женская, дактилическая, гипердактилическая) к англоязычной рифмованной поэзии далеко не всегда применимы хотя бы в силу того, что сочетания родовых и неродовых окончаний в этих языках кардинально отличаются. Кроме того, следует учитывать и то обстоятельство, что в русском языке почти каждому звуку соответствует определенная буква, в то время как в английском ряд звуков вербализуется комбинацией из двух-трех букв. В силу этого, рифмы текстов Дилана Томаса более близки к таким сложным формам рифм, как ассонансная, диссонансная (контрсонансная) и усеченная.

А теперь посмотрим, как все вышеперечисленные задачи построения фонетического эквивалента поэзии Дилана Томаса решают профессиональные переводчики:

Спаситель был
Воды обычней,
Правды безжалостней
Радия реже спаситель был.
Слушать звон нот золотых
К нему под язык
Не знавших солнца детей шли оравы.
Взор сажали желаний рабы
В темницы его безотмычных улыбок.

В пустыне средь скал
Детский глас возвещал:
Из бесчинств его верных пришлось творить
Покой, среди земли
Громыханий в щелях
Яростных воплей тишь, тишь воцарить.
Человек человека терзал, птиц,
Зверей – спрятан страх в мертвящем дыхании.
 
Славу слушать в храмах
Его слез. Он грянул –
Вы дрожали под его кудлатой рукой:
Ты, не уронивший
Наземь ни слезинки лишней
На смерть человечью, волной неземной
Лился на радость, облачной влаге
Щеку подставив: я и ты – нас лишь во мраке.

Два гордых, обок тьмой
Скрытых брата, зимой
Скудному году все плачутся:
О мы, что не выжав
Вздоха скупого слыша,
Как рядом разит ближнего алчность
В укрытье стены синей стенали,
 Льем градом слезы в смутной печали

О том, что понур дом,
Не баюкавший наш сон,
Храброй смерти единственных, нами
Не встреченных, - видим, как
Нам впрямь чуждых прах
В дом наш летит сирый. Пробуждаем
Загнанный в нас нежный послушный шелк,
Простую любовь, которая горы свернет

Перевод М. Кореневой

 

Был спаситель как радий

Был спаситель как радий:
Так он редко являлся,
Хоть и был обычней воды и суровей правды –
Но класс собранный, чтобы услышать о нем,
Загоняли в глубокую тень солнечным днем.
Золотая нота превращалась в звук замирающий и ничей:
Узники собственных желаний запирали глаза замками
В тюрьмах улыбок, не имея ключей.
 
Детские голоса
Вопили в пустыне:
Он обеспечивал нам безопасность своим беспокойством,
Тем, что все грехи на себя взвалил.
Ведь если не мы изранены, а мешающий нам –
(Все равно, человеком ли, зверем ли, птицей был)
Промолчи, и пускай себе стенает земля –
Мы спокойно творим всё, что сродни грехам.
 
Славословия слышались
Где-то в церквах его слез,
Далеко отстраненных от жизни живой.
От ударов ты не более, чем вздыхал под пуховой его рукой.
И не плакал, когда на земле кто-нибудь погибал,
Разве что спешил добавить свою слезу умиленья в его неземной поток,
К облакам прижимаясь щекой …
Но сегодня – во мраке войны – никого кроме нас с тобой!
 
Два гордых брата.
(Окно завешено: светомаскировка)
Заперты в тесной зиме, в негостеприимный год,
И не пошевельнуть тощим вздохом, вырывающимся так неловко,
Слыша, как жадность людская огнем по соседу бьет…
Мы только постанывали, прячась в стенах жалкого рая
Здоровенную слезищу роняя...
 
И по смертям тех, кого не найдут,
И по поводу мелких грешков,
И по судьбе чьих-то обрушившихся домов,
Где никогда наших колыбелей и не стояло,
Смотрим вроде со стороны, как наш собственный прах
Проникает в наш собственный дом,
Потому что в себя самих нас что-то изгнало,
Но неуклюжая и безрукая наша любовь разбивает скалы.
                                   
                                                        Перевод Вас. Бетаки
 

            В обоих случаях, на мой взгляд, авторы переводов пали жертвами желания перевести, что называется «по максимуму», то есть как можно ближе (как им кажется) к контенту оригинала и при этом как-то сохранить поэтичность и метафоричность автора. Эти попытки «скрестить осла и трепетную лань» привели к появлению неких подстрочников, в которых целостность содержания и формы текста Дилана Томаса оказалась утерянной. В первом случае автор пытается хотя бы сохранить схему рифмовки оригинала, что ему в какой-то степени удается (хотя и не везде), но при этом совершенно теряется ритмический рисунок оригинала. Во втором случае и этой попытки не делается, что приводит к появлению текста-пересказа. 

Борис Аронштейн