ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Перевод как рефлексия (окончание)

01 Июн 2017

Перед анализом ассоциативно-чувственного восприятия конкретных иноязычных текстов как одного из переводческих методов пришел черед «сбрасывания масок». В предыдущей колонке я привел два текста Дилана Томаса, первый из которых («очень плохой» по определению самого автора в письме Памеле Хэнсфорд Джонсон от 2 мая 1934 г.), был в значительной степени переработан и опубликован (как второй текст) десять лет спустя. Я же (переводчик обоих текстов) считаю, что первый из них – величайший в мировой поэзии пример обостренного чувственного восприятия некоей «грохочущей паутины», паутины отношений, что вызывает при чтении его ассоциации с романом «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса о мальчике, который разочаровался в отношениях взрослых и решил больше не расти. Второй текст, на мой взгляд, является попыткой автора к самоинтепретации, которая, будучи интересной сама по себе, нередко приводит к тому, что авторство Дилана Томаса часто не ассоциируется с обоими текстами, а еще чаще в обоих текстах вообще не угадывается один и тот же автор (размышления на будущее).

При этом, если вами угадано единоличное авторство обоих переводов, это может означать достаточно высокую степень их авторизованности (хорошо это или плохо?). В то же время, отсутствие у вас «ярких» (а самое главное), резонансных с оригиналами ассоциаций при прочтении моих переводов может говорить о нарушении в переводах генетической двуязычной связи между ассоциативно-визуальным рядом автора и перевода, да и просто об их низком качестве. Хотя, правда, может также являться свидетельством собственного уровня ассоциативного мышления читателя и его собственного опыта «общения» с оригинальными литературными текстами и их переводами.

Хотелось бы знать, изменилось ли что-нибудь в сущности ваших рефлексий в отношении «легитимности» (т. е. адекватности) переводов после прочтения моих пояснений и очень краткого описания моих собственных ассоциаций. Никакой скидки на авторство переводов после моего «саморазоблачения»!

Теперь, перед тем как перейти к разбору переводов определенных переводчиков определенных поэтических текстов, я предложу вам последнее упражнение, а, скорее даже, предложение написать вольное эссе на тему приведенных ниже переводов одной из гениальнейших поэм Дилана Томаса. Это делается с целью оценить вашу способность к целостной (законченной в смысле формы и содержания) рефлексии, отражающей весь наш предыдущий разговор. Первый из переводов, как вы уже, наверное, догадались – перевод вашего покорного слуги, на который у него ушло 16 (!) лет. Кстати, большой временной диапазон создания этого перевода привел (в числе других последствий) к некоторому возрастному смещению чувственно-ассоциативного фокуса переводчика, а это, в свою очередь, к заметной (для меня самого) «склейке» между двумя частями перевода. Мне было бы интересно знать, видите ли вы эту «склейку» и, если да, то между какими строфами перевода.

Dylan Thomas
Our Eunuch Dreams

I
Our eunuch dreams, all seedless in the light
Of light and love, the tempers of the heart,
Whack their boy’s limbs,
And, winding-footed in their shawl and sheet,
Groom the dark brides, the widows of the night
Fold in their arms.

The shades of girls, all flavoured from their shrouds,
When sunlight goes sundered from the worm,
The bones of men, the broken in their beds,
By midnight pulleys that unhouse the tomb.

II
In this age the gunman had his moll,
Two one-dimentional ghosts, love on a reel,
Strange to our solid eye,
And speak their midnight nothings as they swell;
When cameras shut they hurry to their hole
Down in the yard of day

They dance between their arclamps and our skull,
Impose their shots, showing the night away;
We watch the show of shadows kiss or kill,
Flavoured of celluloid give love the lie.

III
Which is the world? Of our two sleepings, which
Shall fall awake when cures and their itch
Raise up this red-eyed earth?
Pack off the shapes of daylight and their starch,
The sunny gentlemen, the Welshing rich,
Or drive the night-geared forth.

The photograph is married to the eye,
Grafts on its bride one-sided skins of truth;
The dream has sucked the sleeper of his faith
That shrouded men might marrow as they fly.

IV
This is the world; the lying likeness of
Our strips of stuff that tatter as we move
Loving and being loth;
The dream that kicks the buried from their sack
And lets their trash be honoured as the quick.
This is the world. Have faith.

For we shall be a shouter like the cock,
Blowing the old dead back; our shots shall smack
The image from the plates;
And we shall be fit fellows for a life,
And who remains shall flower as they love,
Praise to our faring hearts. 

Дилан Томас
Наши оскопленные грезы

I
Фаланги оскопленных светом снов,
любовь и свет – непостоянства сердца –
стучат с зачатья
в мальчишескую плоть, и в саване недетства
невест ласкают темных, словно полуночных вдов,
сжимая их в объятьях.

Девичьих призраков сотканный аромат
свет отделит от их личинок боли,
возлюбленного прах на ложе будет обездолен
и смерть слепую с кровом разлучат. 

II
В годах его подружка с пулей делит ночь -
два одномерных призрака в трехмерном мире.
В стесненной рамке сцены
бессмыслен полуночный разговор, нелеп, настырен.
Погас глазок, они, спеша, уходят прочь,
и в миг роман их обесценен.

Их танец между пропастью глазниц и вспышек круговерть
отбрасывает ночь – она на пленке ничего не стоит.
Мы бредим в окружении теней, где все – и поцелуй, и смерть,
и страсть, приправленная ложью, - жженый целлулоид.

III
Им не дано познать, какой из двух миров
воскреснет первым. Умереть? Проснуться?
И с воспаленным взором 
Земля плетет из кружев света безрассудства
для золотых повес, ночных юнцов
в их отстраненный сговор.

Дагерротип повенчан с глазом. Как слова.
Кусочек правды, пересаженный на кожу –
сон, веру вымогающий у спящего, поможет
ему в полете обрести   саван.

IV
Таков их мир – изысканный наряд
во сне в лохмотья превращается до срока.
Любовь и ненависть – судьбы
два самых искупительных порока,
что из могил развеют мертвых прах в моря.
Таков их мир – себя им не избыть.

Им громогласьем возвестит воитель,
что мертвые восстанут ото сна.
С корявых досок
навек исчезнут их земные имена –
любовь заменит им последнюю обитель                                                     
и в руки вложит посох.
Чикаго – Нью-Йорк, ноябрь 2000 г. – апрель 2016 г. 
Бесплодье наших евнушеских снов

I
Бесплодье наших евнушеских снов
Боится света. Руки черных вдов,
Ночных невест, их тельце
Сжимают на просторе простыни,
Пока в крови навязчиво саднит
Больное сердце.

Такая ночь хребет сломает враз,
Придет рассвет собрать червей с постели:
Тень девушки скользнет с душком от глаз,
Заметная в потемках еле-еле. 

II
Любовь на кинопленке нас манит,
Два одномерных призрака: бандит
И шлюха. Дух наш замер,
Когда в экран вписалась их возня
В норе глубокой на исходе дня
Под носом камер.

Они танцуют в наших черепах,
Отстреливаясь от гнетущей ночи.
Пластмассой след любви фальшивой пах,
Когда театр теней спектакль окончил.

III
Да наш ли это мир, где зуд забот,
Что смертным спать спокойно не дает,
Вращает землю?
Манерность дня заметна и в тени.
В машине солнца гайку отверни,
Малютка гремлин.

Поженим фотографию и глаз.
Ее двуличье – истина простая.
Когда под вечер сон проглотит нас,
Мы верим в то, что мертвые летают.

IV
Таков их мир! Мы схожи в наготе,
Износим плоть в любовной суете,
А новой не примерим.
Пинками сон поднимет мертвеца,
Увечья спешкой возвестив, как царь
И бог. Прими на веру

Всем нам кричать придется петухом
И слизывать картинки языком
Со дна тарелки.
Приятельствовать с жизнью, чтобы в час
Последний кто-то смог бы вспомнить нас
Хотя бы мельком.
Перевод Максима Калинина, 2001 год


Наши евнуховы сны
1
Бесплодны евнуховы наши сны в свете любви:
Сны по ногам мальчишек лупят:
Им простыни, как скрученные шарфы,
Ногами девичьими кажутся. Мальчишка хочет
То гладить, то в объятиях сжимать
Ночных невест, вдов, добытых из ночи. 

А девочек задерганные сны
Оттенков цвете савана полны,
Они, едва закатится светило,
Свободны от болезней и смертей,
Оторваны от сломанных кроватью мужских костей:
Лебедки полночи их вынут из могилы.
2
Вот наше время: гангстер и его подружка,
Два плоских призрака. Любовь на пленке
В наш плотский взгляд хоть искорку огня
Несет, с полночной чушью раздуваясь.
Но чуть проектор кончил – их уносит
В дыру. И нет их на задворках дня.

Между юпитерами и нашими черепами
Отраженья ночных видений вертятся, вызывая дрожь,
Чтобы мы, глядя, как тени то целуются, то убивают,
Поверили в реальность и стрельбы, и объятий.
3
Так что ж такое мир?
Который из двух снов пойдет к чертям?
Как выпасть нам из сна?
Зады поднимает красноглазый зал -
Прочь, полотно крахмальное и тени,

Прочь, солнечный владыка сказочек Уэллса,
Ты лучше б из реальности сбежал!
Но глаз на фотокарточке женат,
Нелепой кривобокой правды.
Сон высосал у спящих веру в то,
Что люди в саванах вновь оживут исправно!
4
Вот это – мир: он лгущая похожесть,
Клочок материи, что рвется от движенья,
Любя, но сам оставшись нелюбимым,
Ведь сон выкидывает мертвых из мешков
И делает их прах зачем-то кем-то чтимым.
Поверь, что мир таков.

Мы прокричим рассветным петухом,
Отправим к черту мертвецов забытых,
И наши выстрелы легко собьют
Изображенья с кинолент. А там
Мы снова можем приравняться к жизни:
Всем, кто останется,   - цвести, любить и жить!
И слава нашим кочевым сердцам.                     Перевод Василия Бетаки, 2010 год

Борис Аронштейн