ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Диалоги о художественных переводах. Дилан Томас Диалог четвертый: Author’s Prologue

09 Янв 2018

Диалог четвертый: Authors Prologue

Четвертым переводом, представленным на оценку Критику (c этой колонки я буду называть его просто Читателем), был перевод поэмы Дилана Томаса Author’s Prologue.

 

Dylan Thomas
Author’s Prologue
 
This day winding down now
At God speeded summer’s end
In the torrent salmon sun,
In my seashaken house
On a breakneck of rocks
Tangled with chirrup and fruit,
Froth, flute, fin, and quill
At a wood’s dancing hoof,
By scummed, starfish sands
With their fishwife cross
Gulls, pipers, cockles, and snails,
Out there, crow black, men
Tackled with clouds, who kneel
To the sunset nets,
Geese nearly in heaven, boys
Stabbing, and herons, and shells
That speak seven seas,
Eternal waters away
From the cities of nine
Days’ night whose towers will catch
In the religious wind
Like stalks of tall, dry straw,
At poor peace I sing
To you strangers (though song
Is a burning and crested act,
The fire of birds in
The world’s turning wood,
For my swan, splay sounds),
Out of these seathumbed leaves
That will fly and fall
Like leaves of trees and as soon
Crumble and undie
Into the dogdayed night.
Seaward the salmon, sucked sun slips,
And the dumb swans drub blue
My dabbed bay’s dusk, as I hack
This rumpus of shapes
For you to know
How I, a spining man,
Glory also this star, bird
Roared, sea born, man torn, blood blest.
Hark: I trumpet the place,
From fish to jumping hill! Look:
I build my bellowing ark
To the best of my love
As the flood begins,
Out of the fountainhead
Of fear, rage read, manalive,
Molten and mountainous to stream
Over the wound asleep
Sheep white hollow farms
To Wales in my arms.
Hoo, there, in castle keep,
You king singsong owls, who moonbeam
The flickering runs and dive
The dingle furred deer dead!
Huloo, on plumbed bryns,
O my ruffled ring dove
in the hooting, nearly dark
With Welsh and reverent rook,
Coo rooning the woods' praise,
who moons her blue notes from her nest
Down to the curlew herd!
Ho, hullaballoing clan
Agape, with woe
In your beaks, on the gabbing capes!
Heigh, on horseback hill, jack
Whisking hare! who
Hears, there, this fox light, my flood ship’s
Clangour as I hew and smite
(A clash of anvils for my
Hubbub and fiddle, this tune
On atounged puffball)
But animals thick as theives
On God’s rough tumbling grounds
(Hail to His beasthood!).
Beasts who sleep good and thin,
Hist, in hogback woods! The haystacked
Hollow farms in a throng
Of waters cluck and cling,
And barnroofs cockcrow war!
O kingdom of neighbors finned
Felled and quilled, flash to my patch
Work ark and the moonshine
Drinking Noah of the bay,
With pelt, and scale, and fleece:
Only the drowned deep bells
Of sheep and churches noise
Poor peace as the sun sets
And dark shoals every holy field.
We will ride out alone then,
Under the stars of Wales,
Cry, Multitudes of arks! Across
The water lidded lands,
Manned with their loves they’ll move
Like wooden islands, hill to hill.
Huloo, my prowed dove with a flute!
Ahoy, old, sea-legged fox,
Tom tit and Dai mouse!
My ark sings in the sun
At God speeded summer's end
And the flood flowers now.
Дилан Томас
Пролог
 
День этот постепенно отгорит
Под лета равнодушного конец
В стремительных лучах лососевого солнца
И моего жилища, что воды качает
В прибрежных скалах бешеный аллюр.
В тенетах щебета и запаха травы,
Ажурной пены, перьев, плавников,
Деревьев разухабистой чечетки
Под флейты звук и уханье хабалок
На гребнях вспоротых звездой песчаных дюн.
Морские звезды, чайки, воронье
Чернее ночи, розовый моллюск,
Рыбацкий челн в тумане, утра медь
И рыбаки, колена преклонив перед сетями,
Гусиный в небе клин, мальчишки
На песке, ночная цапля, раковин остов,
В которых шум семи невидимых морей
За миллионы вод от моего жилища
Из городов ночей девятидневных,
Чьи башни-паруса качает
Богомольный ветер —
Как выжженных стеблей волна.
В убогом мире я пою
Для вас, пришельцев (впрочем, песнь моя —
Горящее на гребне ремесло
Жар-птицы в галактическом лесу,
Где корчатся столетние дубы
Моим стенаньям с шеей лебединой),
Из этих морем перечитанных листов,
Которые летят, освящены,
Как лист древесный, для него во прах
Знакомо обратиться с материнством
Во весь опор несущейся ночи.
И сызморя лосось скользит за солнцем
И безответный лебедь в синеву.
Тень сумерек ложится на залив — я прерывал
Тех контуров неясных суматоху,
Чтоб знал ты сам
Как я, спеленутый во тьме,
И птиц кричащих, и луну благословлю,
Рожденье моря и людскую плоть в кровавой муке.
Послушай: я бужу своей трубой
Холмы танцующие, рыб. Смотри:
Я строю свой ковчег
Своей всепоглощающей любви,
Чтоб пережить потоп,
Который изойдет,
Как раскаленной лавы меч,
Из страха, боли, ярости и слез,
и спящих ран,
Овец, домов в пустых глазницах,
Уэльса моего в моих ресницах
И замков безнадежный караван,
Здесь королевство монотонных сов и грез,
Которых поглотит стихии смерч.
И с ночью напролет
Застреленный в лощине в лоб
Олень. С отвесных скал лови
Взъерошенных грачей,
И ухающий говор повторит
Уэльса почитание тобой
И восхваление безжалостной разлуки,
И из ее гнезда рябого лунный блюз.
Там куликов — как только им посметь! —
Вдали хлопочет клан.
Под горестный акафист вздохов
В их клювах не окончена молва!
Проворный света отблеск наяву
На лошадиный круп проворным горцем
Взлетел и был таков — ковчег мой опочил.
(Две наковальни — две судьбы —
И с придорожной глиной                        
Двух одуванчиков головки из кустов).
Но звери в тайный круг посвящены                     
На разыгравшихся божественных лесах.        
(Так за Его Святейшее Зверинство!)                  
Под толщей вод найдут себе приют
Остроконечных ферм маяк,
Неслышный бой соломенных часов,
И звери в тех лесах уснут.
И петухов с амбарных крыш война!
О, царство тех, кого Господь отметил
Пером иль плавником вначале
И в мой ковчег пустил, надменный,
К пьянчужке-Ною, что в заливе ищет,
Спеша до света сняться с якорей.
В пучине вод распятие крестов,
Церковный колокол излишний,
Глубокий вздох с последними лучами,
И тьмой окутана божественная твердь.
Я на ковчега множество молюсь
Под звездами Уэльса — пусть оно
Несется вперекрест дождю
Сквозь череду водой набухших балок.
Они любви полны — их силуэт нечеткий
Как будто остов деревянных островов.
Моя голубка с флейтой у кормы!
Эй, там, на палубе — я вас благословлю.
От знака тайного и до строки начала
Ковчег поет на рыжем вихре солнца
Под лета равнодушного конец
И лепестков качая фонари.

 

Автор: Прологодно из самых значительных и наиболее сложных стихотворений Томаса (его своеобразный поэтический манифест). Сложность этого текста, состоящего из 152 строк, заключается в так называемой «сходящейся» рифме, заключающейся в том, что первая строка рифмуется с последней, вторая — с предпоследней и так далее до семьдесят шестой строки, которая рифмуется с соседней с ней семьдесят седьмой. В русскоязычной поэзии я нашел только один (отдаленный) аналог такой «сходящейся» рифмы — стихотворение Игоря Северянина Рифмодиссо:

Вдали, в долине, играют Грига,
В игранье Грига такая нега.
Вуалит негой фиордов сага.
Мир хочет мира, мир хочет бога.
О, сталь поляра! о, рыхлость юга!
Пук белых молний взметнула вьюга,
Со снежным полем слилась дорога.
Я слышу поступь мороза-мага;
Он весь из вьюги, он весь из снега.
В мотивах Грига — бессмертье мига.

Тем не менее, несмотря на столь «удаленные» друг от друга рифмы поэма звучит исключительно целостно. Я постарался отразить эту особенность рифмования в своем переводе (первая – сто пятьдесят вторая «отгорит – фонари», […] семьдесят шестая – семьдесят седьмая «глазницах-ресницах»). В архивах Дилана Томаса нет прямых указаний на то, как он создавал эту поэму, и является ли эта рифмовка намеренной или невольной (хотя трудно представить себе, чтобы какое-либо, даже самое чувствительное, «внутреннее» ухо смогло бы почувствовать рифмы, разнесенные более чем на 8-10 строк). Сначала я решил разбить 152 строки поэмы на 76 двустиший и стал рифмовать в пределах этих двустиший, а затем попытался «разнести» строки этих двустиший, что называется, «веером». Результат оказался плачевным – «ткань» поэмы оказалась совершенно нарушенной, словно «изъеденной» невидимой молью. И тогда я решился положиться полностью на Дилана Томаса и просто пошел за его образами, переводя первую половину поэмы, совершенно не заботясь о рифмах ее второй половины. А начав переводить вторую половину, я как бы забыл о ее первой части. Каково же было мое удивление, когда я, закончив перевод, опять разбил его на 76 двустиший. И посмотри, что получилось. Дилан Томас как будто водил моей рукой в процессе перевода, и в результате поэма из 152 строк оказалась разбита на 76 цельных по содержанию и стройных по своей просодии двухстрочных поэм. Буквально звериное чутье автора в отношении рифмы и ритма каким-то удивительным образом передалось мне, переводчику. Кроме как мистикой поэзии Дилана Томаса, я это объяснить не могу.

This day winding down now
And the flood flowers now.                                        
 
At God speeded summer's end
At God speeded summer's end
 
In the torrent salmon sun,
My ark sings in the sun

In my seashaken house
Tom tit and Dai mouse!

On a breakneck of rocks
Ahoy, old, sea-legged fox,

Tangled with chirrup and fruit,
Huloo, my prowed dove with a flute!

Froth, flute, fin, and quill
Like wooden islands, hill to hill.

At a wood's dancing hoof,
Manned with their loves they'll move

By scummed, starfish sands
The water lidded lands,

With their fishwife cross
Cry, Multitudes of arks! Across

Gulls, pipers, cockles, and snails,
Under the stars of Wales,

Out there, crow black, men
We will ride out alone then,

Tackled with clouds, who kneel
And dark shoals every holy field.

To the sunset nets,
Poor peace as the sun sets

Geese nearly in heaven, boys
Of sheep and churches noise
 
Stabbing, and herons, and shells
Only the drowned deep bells

That speak seven seas,
With pelt, and scale, and fleece:

Eternal waters away
Drinking Noah of the bay,
 
From the cities of nine
Work ark and the moonshine

Days' night whose towers will catch
Felled and quilled, flash to my patch

In the religious wind
O kingdom of neighbors finned

Like stalks of tall, dry straw,
And barnroofs cockcrow war!

At poor peace I sing
Of waters cluck and cling,

To you strangers (though song
Hollow farms in a throng

Is a burning and crested act,
Hist, in hogback woods! The haystacked

The fire of birds in
Beasts who sleep good and thin,

The world's turning wood,
(Hail to His beasthood!).

For my swan, splay sounds),
On God's rough tumbling grounds

Out of these seathumbed leaves
But animals thick as thieves

That will fly and fall
On atounged puffball)
 
Like leaves of trees and as soon
Hubbub and fiddle, this tune

Crumble and undie
(A clash of anvils for my

Into the dogdayed night.
Clangour as I hew and smite

Seaward the salmon, sucked sun slips,
Hears, there, this fox light, my flood ship's
And the dumb swans drub blue
Whisking hare! Who

My dabbed bay's dusk, as I hack
Heigh, on horseback hill, jack
 
This rumpus of shapes
In your beaks, on the gabbing capes!

For you to know
Agape, with woe

How I, a spining man,
Ho, hullaballoing clan

Glory also this star, bird
Down to the curlew herd!

Roared, sea born, man torn, blood blest.
Who moons her blue notes from her nest

Hark: I trumpet the place,
Coo rooning the woods’ praise,

From fish to jumping hill! Look:
With Welsh and reverent rook,
 
I build my bellowing ark
In the hooting, nearly dark
 
To the best of my love
O my ruffled ring dove
 
As the flood begins,
Huloo, on plumbed bryns,
 
Out of the fountainhead
The dingle furred deer dead!

Of fear, rage read, manalive,
The flickering runs and dive

Molten and mountainous to stream
You king singsong owls, who moonbeam

Over the wound asleep
Hoo, there, in castle keep,
 
Sheep white hollow farms
To Wales in my arms.
 
 
День этот постепенно отгорит
И лепестков качая фонари.
 
Под лета равнодушного конец
Под лета равнодушного конец
 
В стремительных лучах лососевого солнца
Ковчег поет на рыжем вихре солнца
 
И моего жилища, что воды качает
От знака тайного и до строки начала
 
В прибрежных скалах бешеный аллюр.
Эй, там, на палубе — я вас благословлю
 
В тенетах щебета и запаха травы,
Моя голубка с флейтой у кормы!
 
Ажурной пены, перьев, плавников,
Как будто остов деревянных островов.
 
Деревьев разухабистой чечетки
Они любви полны — их силуэт нечеткий
 
Под флейты звук и уханье хабалок
Сквозь череду водой набухших балок
 
На гребнях вспоротых звездой песчаных дюн.
Несется вперекрест дождю
 
Морские звезды, чайки, воронье
Под звездами Уэльса — пусть оно
 
Чернее ночи, розовый моллюск,
Я на ковчега множество молюсь
 
Рыбацкий челн в тумане, утра медь,
И тьмой окутана божественная твердь
 
И рыбаки, колена преклонив перед сетями,
Глубокий вздох с последними лучами,
 
Гусиный в небе клин, мальчишки
Церковный колокол излишний,
 
На песке, ночная цапля, раковин остов,
В пучине вод распятие крестов,
 
В которых шум семи невидимых морей
Спеша до света сняться с якорей
 
За миллионы вод от моего жилища
К пьянчужке-Ною, что в заливе ищет
 
Из городов ночей девятидневных,
И в мой ковчег пустил, надменный,
 
Чьи башни-паруса качает
Пером иль плавником вначале
 
Богомольный ветер —
О, царство тех, кого Господь отметил
 
Как выжженных стеблей волна
И петухов с амбарных крыш война!
 
В убогом мире я пою
Под толщей вод найдут себе приют
 
Для вас, пришельцев (впрочем, песнь моя —
Остроконечных ферм маяк
 
Горящее на гребне ремесло,
Неслышный бой соломенных часов
 
Жар-птицы в галактическом лесу,
И звери в тех лесах уснут
 
Где корчатся столетние дубы
(Две наковальни — две судьбы —  
 
Моим стенаньям с шеей лебединой),
И с придорожной глиной
 
Из этих морем перечитанных листов,
Двух одуванчиков головки из кустов
 
Которые летят, освящены,
Но звери в тайный круг посвящены
 
Как лист древесный — для него во прах
На разыгравшихся божественных лесах
 
Знакомо обратиться с материнством
(Так за Его Святейшее Зверинство!)
 
Во весь опор несущейся ночи.
Взлетел и был таков — ковчег мой опочил
 
И сызморя лосось скользит за солнцем
На лошадиный круп проворным горцем
И безответный лебедь в синеву.
Проворный света отблеск наяву
 
Тень сумерек ложится на залив — я прерывал
В их клювах не окончена молва!
 
Тех контуров неясных суматоху,
Под горестный акафист вздохов
 
Чтоб знал ты сам
Вдали хлопочет клан.
 
Как я, спеленутый во тьме,
Там куликов — как только им посметь!
 
И птиц кричащих, и луну благословлю
И из ее гнезда рябого лунный блюз
 
Рожденье моря и людскую плоть в кровавой муке.
И восхваление безжалостной разлуки
 
Послушай: я бужу своей трубой
Уэльса почитание тобой
 
Холмы танцующие, рыб. Смотри:
И ухающий говор повторит
 
Я строю свой ковчег
Взъерошенных грачей
 
Своей всепоглощающей любви,
Олень. С отвесных скал лови
 
Чтоб пережить потоп,
Застреленный в лощине в лоб
 
Который изойдет
И с ночью напролет
 
Как раскаленной лавы меч
Которых поглотит стихии смерч.
 
Из страха, боли, ярости и слез,
Здесь королевство монотонных сов и грез,
 
И спящих ран,
И замков безнадежный караван
 
Овец, домов в пустых глазницах,
Уэльса моего в моих ресницах

 

 

Читатель: Твой перевод Пролога вызвал во мне следующие реминисценции. Прежде всего, о содержательной стороне поэзии. Я плохо представляю такой поэтический текст, в котором бы никак не отражался контекст его возникновения. Под контекстом я понимаю совокупность определенных реальных или воображаемых обстоятельств и связанных с ними мыслей и переживаний поэта, давших толчок к написанию стихотворения и воплотившихся в нем. Стихотворение есть поэтическое послание, обусловленное контекстом и несущее в себе как чувственный образ обстоятельств, так и образ ментального состояния автора. (Извини за корявое наукообразие, но ничего умнее и короче сих дефиниций я на скорую руку не придумал.) Чувственный образ для меня очень важен. Если при чтении стихотворения (или восприятии его на слух) образ не складывается или я хоть отчасти не убежден в его адекватности авторскому, то я ощущаю себя беспомощным, теряю опору, у меня пропадает уверенность в правильности восприятия поэтического послания в целом. Более того,  если в стихотворении какая-то деталь нарушает целостность моего чувственного образа (при этом насколько он совпадает с авторским, проверить может только Господь Бог), эта деталь сидит во мне царапающей мозг занозой. Возможно, это моя особенность как читателя, но это так.

Может быть, самоценные, абсолютно «герметичные» тексты и существуют, но мне не приходит в голову ни один пример стихотворения (правда, я не столь уж большой знаток поэзии), смысл которого был бы полностью заключен в нем самом — эдакая «абстрактная словопись», как бывает абстрактная живопись.

[Небольшое отступление. «Герметичность» стихотворения может быть вполне себе субъективным и ложным впечатлением читателя с несовершенным поэтическим чутьем. Вот пример великолепного стихотворения Мандельштама, от которого у меня бегут мурашки по спине, но смысл которого дается мне не вполне. Например, восхитительные «кость точеная тапира» и «Ломали крылья стрекозиные / И молоточками казнили» для меня только праздник слуха…

А небо будущим беременно...

Опять войны разноголосица
На древних плоскогорьях мира,
И лопастью пропеллер лоснится,
Как кость точеная тапира.
Крыла и смерти уравнение,—
С алгебраических пирушек
Слетев, он помнит измерение
Других эбеновых игрушек,
Врагиню ночь, рассадник вражеский
Существ коротких ластоногих,
И молодую силу тяжести:
Так начиналась власть немногих...
 
Итак, готовьтесь жить во времени,
Где нет ни волка, ни тапира,
А небо будущим беременно —
Пшеницей сытого эфира.
А то сегодня победители
Кладбища лета обходили,
Ломали крылья стрекозиные
И молоточками казнили.
 
Давайте слушать грома проповедь,
Как внуки Себастьяна Баха,
И на востоке и на западе
Органные поставим крылья!
Давайте бросим бури яблоко
На стол пирующим землянам
И на стеклянном блюде облако
Поставим яств посередине.
 
Давайте все покроем заново
Камчатной скатертью пространства,
Переговариваясь, радуясь,
Друг другу подавая брашна.
На круговом на мирном судьбище
Зарею кровь оледенится.
В беременном глубоком будущем
Жужжит большая медуница.
 
А вам, в безвременьи летающим
Под хлыст войны за власть немногих,—
Хотя бы честь млекопитающих,
Хотя бы совесть ластоногих,
И тем печальнее, тем горше нам,
Что люди-птицы хуже зверя
И что стервятникам и коршунам
Мы поневоле больше верим.
Как шапка холода альпийского,
Из года в год, в жару и лето,
На лбу высоком человечества
Войны холодные ладони.
А ты, глубокое и сытое,
Забременевшее лазурью,
Как чешуя многоочитое,
И альфа и омега бури;
Тебе — чужое и безбровое,
Из поколенья в поколение,
Всегда высокое и новое
Передается удивление.]
 

Если поэт все-таки хочет коммуницировать с читателем содержательно (даже если он вовсе не думает о читателе из плоти и крови, а обращается к вечности), если он хочет сообщить (выкрикнуть) что-то о себе и мире, он все-таки должен рассчитывать на понимание контекста. Разумеется, поэт сам выбирает, каким образом и в какой степени приоткрыть контекст своего послания, и сам расставляет вешки на пути к смыслу. При этом стихотворение не может быть эквивалентно контексту — оно и больше, и меньше него одновременно. С одной стороны, поэзия «масштабирует» контекст, делает его художественно значимым. С другой стороны, поэт не раскрывает контекст полностью (это попросту невозможно), а отдает его на откуп чутью и воображению читателя,  которому  предоставляется возможность додумать, дорисовать, довообразить, дочувствовать все недостающие элементы, впитывая метафоры, аллюзии, намеки и т. д. и т. п. Поэт может оставлять очень широкий простор для воображения и интерпретации контекста, но все-таки какие-то границы он обозначает — иначе обессмысливается вся затея с выбрасыванием в море этой бутылки с запиской. (Возможности литературоведа в плане восстановления реального контекста шире, но не радикально. Какая-то переписка, какие-то события, чьи-то мемуары, неизвестные обыкновенному читателю, вероятно, и расширяют представление о контексте, но по гамбургскому счету это всего лишь те же читательские гипотезы, может быть, менее произвольные или более остроумные.) 

Забавно, что контекст может быть абсолютно банальным — ну, что может быть банальнее, чем любовь, очарование пейзажа, чувство одиночества, нежность к ребенку, грусть по уходящей молодости, страх смерти и т. п. Ахматова даже пишет о «соре, из которого растут стихи». Не банальны могут быть только сам поэт (масштаб, оригинальность его личности, сила переживания) и его поэтическое мастерство. Чувство от хороших стихов — свежести, промытости… ах, как хорошо, вкусно… как это я раньше смотрел и не видел, прикасался, но не ощущал, думал, но не представлял себе, чтобы так…

Вот с этого места начинает переводчик. Его задача — каким-то образом донести до читателя, воспитанного в другой культуре, говорящего на другом языке, и контекст оригинала (в той мере, в какой он может быть воспроизведен в художественных образах), и формальные приемы, и, главное, волшебство поэзии, казалось бы, вмертвую связанное с ее родным языком. При этом особенности  материальной  и духовной культуры различных народов,  различия их исторического опыта, несовпадение языков по «мощности» и выразительной силе делают эту задачу практически невыполнимой. Излишнее внимание контексту — и уходит поэзия, непонимание или  «освобождение» от контекста — пропадает смысл поэтического послания. Попытка один в один воспроизвести формальные приемы оборачивается насилием над языком, метафоры перестают «играть» (пример немного из другой области — перевод пословиц), аллюзии «скрежещут», требуют подстрочных примечаний. С другой стороны, слишком большое формальное и вокабулярное отклонение от оригинала — и переводчик невольно совершает подлог. Самая же главная трудность — заставить перевод зазвучать, заставить иноязычного читателя воспринять заемный текст как оригинальный, как факт родной поэзии. Это требует от переводчика конгениальности (то, что ты называешь «залезть под кожу») и несомненного технического мастерства. Переходя на привычный для меня язык, могу сказать, что это задача многокритериальной оптимизации. И каждый переводчик не только решает ее по-своему, но и формирует собственный критерий оптимальности. В этом смысле «теорий перевода» может быть столько, сколько переводчиков. А на практике переводчику ничего не может помочь, кроме чутья и чувства меры (при непременном условии успеха — быть своим в обоих языках и обеих культурах).

И здесь снова возникает читатель. Обычный читатель знать не знает, как мучился переводчик и как он «решал задачу многокритериальной оптимизации». Читатель просто получает некий стихотворный текст на своем родном языке, который ему нравится или не нравится, доставляет удовольствие или нет. Он, как правило, не знаком с оригиналом и не задается вопросом, как с ним соотносится перевод. Если предлагаемый текст оставит его равнодушным, он просто пожмет плечами и лишь удивится тому, что переводимый автор числится гением. Если же перевод ляжет на душу, он (обоснованно или нет) будет полагать, что имеет дело с чудесным перевоплощением оригинала, его реинкарнацией в иной культуре.

В этом смысле ты поставил меня в особое положение. Ты вместе с переводами прислал мне оригинальные тексты и записи чтения Диланом Томасом своих стихов. Я получил возможность оценить не только стихотворное качество твоих переводов как есть, но и сопоставить их в меру моих скромных возможностей с оригиналами. Это очень важное (и приятное) для меня доверие с твоей стороны. И если я позволяю себе делиться с тобой какими-то критическими соображениями в отношении переводов, то только потому, что полагаю такой ответ на твое доверие более адекватным нашим отношениям, нежели дежурное «Боря, ты гений». Эти мои соображения не относятся к той концепции перевода, которой ты руководствуешься. Они абсолютно конкретны. Где-то удивила метафора, на мой взгляд, выходящая за границы оригинального контекста, где-то меня как читателя царапнул угловатый, стилистически выпадающий  оборот (опять же — на мой вкус). Ты можешь относиться к моим экзерсисам как угодно, но трактовать их как неприятие твоего подхода к переводческому ремеслу не стоит. Меня совершенно не смущают ни «утренний кивок», ни «воды молитвенной», ни многое другое, что ты изобрел. Наоборот, мне как раз нравится, как ты заполняешь пространство смысла, которое оставляет Дилан Томас читателю и переводчику.

В свете вышесказанного я могу заключить, что в своем переводе Пролога ты, несомненно, преуспел на том пути, который для себя выбрал. Насколько я понимаю, для тебя самое важное — воспроизвести в переводе мощь и звучание поэзии Дилана Томаса. Ты стремишься получить русский текст, поэтически равносильный оригинальному английскому, жертвуя при этом, если необходимо, авторским словарем, авторской метафористикой, а иногда и авторским контекстом. Для этого тебе приходится на какое-то, пусть короткое, время становиться «русскоязычным Диланом Томасом». Это дьявольски амбициозная затея, но это твой выбор, твое «решение задачи многокритериальной оптимизации», твой метод. И судить о твоих переводах нужно по тому, насколько ты справляешься с поставленной самому себе задачей, — что я и делаю в меру моего понимания.

Бетаки ищет иное решение, нежели ты, и использует иной метод. Перевод Бетаки пунктуальнее (и поэтому, с твоей точки зрения, видимо, должен мне, «буквалисту», нравиться больше), но в нем нет звучания и энергетики оригинала (и поэтому, на самом деле, он мне интересен как подстрочник, но удовольствия не доставляет). Справедливости ради нужно сказать, что, в отличие от переводов Бетаки, все прочие чужие переводы, которые ты мне присылал, к Дилану Томасу вообще никакого отношения не имеют.

Чтобы мой анализ не показался слишком комплиментарным, сообщу тебе, что мне не понравилось «уханье хабалок». Если хабалка — грубая, горластая, вульгарная баба (буквально торговка рыбой, fishwife), то почему и как она «ухает», я плохо себе представляю.

Автор: Твои письма — это кислород для меня, потому как (несмотря на всю всезахватывающую сущность перевода как своеобразной гессенской «игры в бисер», которая является и самодостаточным процессом и результатом одновременно) мне просто необходимо и в удовольствие увидеть свои переводы со стороны.

И, тем не менее, хочу напоследок «проехаться» по твоему очень конструктивному взгляду на мою природу художественного перевода. И вот как иногда это бывает, мысль твоя, заключенная именно в квадратные скобки, которые используются (в отличие от скобок круглых) для того, чтобы отделить мысль главную от побочной, а иногда просто чтобы что-то [несущественное…] пропустить, становится главной. Как «праздник слуха» (не разума!), возникающий при чтении этого приведенного тобой в квадратных скобках стихотворения Мандельштама. Я прочел его сам несколько раз и просто поразился точности твоей метафоры, полной противоречия (sic!) твоей же собственной сентенции о содержательной стороне поэзии как «поэтического послания, обусловленного контекстом». И вот здесь ты, понимая, что ничего не понимаешь, просто наслаждаешься музыкой стиха, махнув рукой на этот самый контекст. В чем же разница между твоим восприятием Мандельштама и моих переводов Томаса? На мой взгляд, очень простая и одновременно очень глубокая — между Мандельштамом и тобой никого нет, а между тобой и Диланом Томасом есть я. И если в первом случае ты не можешь даже и подумать о том, чтобы «разъять и поверить» музыку Мандельштама алгеброй, потому что он для тебя «суверенен», с моими переводами ты можешь это делать, потому что твой пассивный английский (в первую очередь в вокабулярном смысле), а также твои профессиональные аналитические способности находятся на очень высоком уровне. И поэтому, почтенно склонив голову перед абсолютно «герметичным» (блестящее определение!!), то есть «самоценным» текстом, своеобразной поэтической «вещью в себе» или Книгой Бытия, ты просто не можешь себе этого позволить с моими переводами. Они для тебя «герметичными» не являются, а, следовательно, являются объектом анализа. И это здорово! Только вот на минуту закрой глаза и представь себе, что именно такой «герметичностью» обладают для меня многие стихотворения Томаса, и их переводческий анализ с последующим синтезом на другом языке (своего рода «художественная вивисекция»), не достигнув результата в понимании контекста (я готов привести много примеров из профессиональных качественных переводов (не «переводов»!) Томаса, в которых, на мой взгляд, от изначального контекста не осталось и следа), создают некоего текстового «Шарикова». Тот тоже вроде бы вел себя как человек, говорил как человек и даже пытался думать как человек, но при этом так никогда и не стал человеком.

А вот отсюда и «уХанье Хабалок» как «…Точеная Тапира» и «…стрекоЗиные каЗнили». Праздник слуха, не правда ли? А вообще какой смысл в кости именно тапира, а не слона или мамонта, например? Так проанализировать, то вроде и никакого. А если перевести на английский “tapir’s bone”, так вообще ничего не остается. А теперь послушай: “Bear’s Bone” (кость медведя). А так “Boa’s Bone” (кость удава)? Переводчики от такой «переводческой» наглости нервно курят в сторонке — какой медведь, какой, к черту, удав? У автора ведь тапир — ясно же сказано. Только «кость тапира», будучи дословно переведенной на английский (см. выше), перестает быть для уха «праздником» просто потому, что звуки английских словосочетаний совсем другие.

И в завершение этого диалога, как обычно, несколько других переводов этой поэмы Дилана Томаса:

 

Пролог

Это — день, подгоняемый Богом к осенним дням;
Лосось его солнца смертельно устал, как этот
Сотрясаемый морем дом на крутой зубастой скале…
День перемешан со щебетом птиц, плавниками, плодами, свирелью,
С ритмом танцующих в лесу копыт великого Пана,
С морскими звездами, с пеной на сером песке,
С чайками, ворчливыми, как бабы-рыботорговки,
С волынщиками и парусами — мачты царапают облачный слой —
Силуэты людей опускаются на колени
У рыбацких сетей на закате, где гуси почти долетают до рая,
Где мальчишки и цапли рыбачат, и ракушки шепчут о семи морях.
Вечные воды отрезали этот мир от городов девятидневной
Ночи… Башни-клювы нанизывают, протыкая
Божественный ветер строк.
Незнакомцы в нищем мире! Для вас, для вас
Я пою: и пусть мои стихи своей волей
На узком горном хребте зажигают
Звук этой песни — в птичьих мерцающих огоньках,
(Хотя и выглядят так, будто они — только надпись кривая эта
На одном из деревьев в лесу мировом!)
Из этих листков, которыми море играло,
Которые с меня скоро осыплются и улетят,
Как с деревьев, которые вокруг растут,–
Да, как листья деревьев, засохнут они вот-вот,
Чтобы, не помирая, жить по вампирски: непременно, бессменно
В ночах, и в книгах, затрепанных до того,
Что углы всех страниц, как свиные уши, взлохмачены, —
Стихи мои — лососи, до синевы обессиленные в морях,
Тянутся к сумеркам залива моего,
Пока я этот хаос образов вырубаю упрямо
Для вас, дабы все вы знали, что я,
Человек, свою вечную пряжу прядущий,
Славлю, как менестрель, и звезду вот эту,
Птицами закриканную, морем рожденную,
Проткнутую насквозь человеком, и
Кровью жизни благословленную.
Слушайте:
я восславляю гулкой трубой
Весь этот край, весь от рыб до холмов,
На горизонте играющих в чехарду,
Смотрите!
Потоп начинается!
И я строю ковчег мой ревущий,
Ковчег мычащий, лающий… Строю
Всей силой неоглядной любви
(Фонтанами извергаются страх и ярость,
Алая ярость жизней и судеб,
Людских!) Я строю ковчег мой корявый —
Этот лес из стихов — чтобы он устремился
Над спящими белыми и пустыми
Израненными фермами-кораблями
В Уэллс, лежащий — в объятьях моих!
Там, в гулких замках, в залах пустых
Светятся совы лунными королями,
Хлопают крылья во тьме, а под ними
Мохнатый комочек убитый, свалился…
Уу-ууу! На холмах моих многоглавых
Изрытые рудники ветер остудит,
И встрепанная голубка уже раскричалась
В ухающей тьме, где ни зги не ви…
Вместе с грачом преподобным, порою!
Куууу! — молитву лесам вездесущим
Возносит птица — и прорываются
Лунно-синие ноты от гнезда к гнезду,
Падая к стайкам кроншнепов и куличков!
Хооо! — шумные кланы с тоской
Разинутых клювов — толпа удивленная
На крючконосых мысах над реками!
Хэ-ээ-эй! По холму заяц мчит ослеплённо, и
Слышит сквозное мерцание света
С моего ковчега, над потопом идущего,
Видит металлический звон, когда я
Из грома наковальни, из скрипки, из шума и гама
Выковываю мелодию ковчега своего,
Мелодию гриба дождевика
(он, пожалуй, тоже свое слово сказать сможет!).
Животные — все вместе на божьих шершавых лугах
(Привет и почтение Его Зверячеству):
Звери спят крепко и чутко в лесах Его!
Тише вы, в кабаньих щетинистых рощах, вы, кто на стогах сена
На крышах пустых ферм толпится, кудахчет над шумом вод,
Когда крыши амбаров петушиную войну ведут.
Царство соседей: кто с плавниками, кто в шкурах и кто пернат —
Сверкают все на ковчеге, лунносветном, как лоскутное одеяло!
И пьет Ной: залив мой — этот Ной — с чешуей,
С перьями, шкурой или руном…
И только колокола, затонувшие где-то,
Овечьи колокольчики, и блеяние в шумных церквях
Перед закатом солнечный свет разливают,
И тьма накрывает любое святое поле.
Мы поскачем одни в этот час
Под звездами Уэльса сразу по сотням дорог,
Крича: смотри: сотни словоковчегов, пролетая
Над землями, накрытыми водой гневной,
Поют под солнцем в несущихся облаках:
«Том — это синица, а Дил — это мышка такая...»
И на каждом ковчеге из одних любовей состоит населенье.
На носу моего корабля, плывущего над землей —
Ого-го! Старый морской волк: враскачку, движенья неловки.
В воздухе синем ковчеги строк тянутся налегке,
Угу-гууу! На носу моего корабля неустанно —
Голубка со взятой у Пана свирелью,
А ковчег мой поет на солнце, стремясь в облаках к земле,
К подгоняемому Богом концу лета
И расцветает там.

Перевод Вас. Бетаки

От автора

Этот день подходит к концу,
А господь погоняет лето
В лососевом струенье солнца,
В моем потрясенном прибоем
Доме на сколах скал,
Перемешанных с птичьим пеньем,
Плавниками, плодами, пеной,
Перед прыткой подковой леса,
Над песками мокрых медуз
И вдовьих рыбацких крестов,
Над чайками и парусами,
Где люди, черней ворон,
Опускаются на колени,
С облаками в обнимку тянут
Сети заката, а цапли
И гуси почти в небе,
И мальчишки кричат, и ракушки
Говорят о семи морях,
Вечных водах вдали
От девятидневной ночи
Городов, чьи башни взметнутся
Под ветхозаветным ветром,
Словно стебли сухой соломы, 
В моем непокойном доме
Я пою для вас, посторонних.
(Хотя песня жжется, вздымает
Мои косолапые звуки,
Как пламя птиц — повернувшийся
К осени лес мирозданья).
Я пою по хрупким листкам
С отпечатками пальцев моря 
Листки эти скоро сорвутся,
Опадут, как листва с деревьев,
Рассыплются и пожухнут
Ночью на черный день.
В море всосан лосось,
Соскользнуло солнце, немые
Лебеди бьют синеву
В исклеванных сумерках бухты,
А я сшиваю бессвязные
Явленья, и вы узнайте,
Что я, переменчивый я,
Славлю звезду, оглушенную
Чайками, морем рожденную,
Истерзанную человеком,
Благословленную кровью.
Вслушайтесь: это же мой
Голос у рыб и обрывов!
Всмотритесь: это же я
Сочиняю мычащий ковчег
Для врученного мне Уэльса 
Белые, словно овцы,
Покорные фермы готовы
Погрузиться в ревущие воды,
Ибо красная ярость и страх
Растопила льды на горах.
Эй, забившиеся под своды
Властные гулкие совы,
Лучи ваших лунных глаз
Озаряют загоны, пронзают
Поросших покоем предков!
Эй, нахохленный голубь,
В сумраке темный, почти
Как наш валлийский язык
Или почтительный грач,
С ветвей твое воркованье,
Голубой колобродящий голос
Тоже слава лесам
Для севших в лугах бекасов!
Эй, щебечущий мир,
Разинувший клювы от страха
По осажденным отрогам!
Эй, вбежавший в пятнистый
Свет на седле пригорка
Прыткий заяц, ты слышишь
Гул корабельной стройки,
Топор мой, пилу и молот?
(Песня моя — бессвязный
Грохот и визг, язык мой 
Трухлявый гриб-дождевик).
Но на изломах мира
Звери глупы и глухи
(Хвала звериной природе!).
И спят глубоко и чутко
В лесах по хребтам холмов!
Скирды ферм под напором
Потоков сбиваются в стаи,
Кудахчут, на крышах амбаров
Петухи кричат о войне!
О соседи мои с опереньем,
Плавниками и мехом, спешите
В мой лоскутный ковчег,
Ко мне, безумному Ною:
В глубине колокольца овец
И колокола церквей
Возвещают худой мир,
А солнце садится, и тени
Выстилают мои святыни.
Мы пустимся в путь одни
И вдруг под звездами Уэльса
Увидим кочевья ковчегов!
Над землей, покрытой водой,
Направляемые любовью
От горы к горе поплывут
Деревянные острова.
Смелей, путеводный голубь!
Вы стали морскими волками,
Синица, лиса и мышь!
Ковчег мой поет на закате,
А господь погоняет лето,
И потоп до конца процвел.

 

                        Перевод А. Сергеева