ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Диалоги о художественных переводах. Дилан Томас. Диалог шестой: In Country Sleep

01 Мар 2018

 
Dylan Thomas
In Country Sleep
 
I
Never and never, my girl riding far and near
In the land of the hearthstone tales, and spelled asleep,
Fear or believe that the wolf in a sheepwhite hood
Loping and bleating roughly and blithely shall leap,
My dear, my dear,
Out of a lair in the flocked leaves in the dew dipped year
To eat your heart in the house in the rosy wood.

 
Sleep, good, for ever, slow and deep, spelled rare and wise,
My girl ranging the night in the rose and shire
Of the hobnail tales: no gooseherd or swine will turn
Into a homestall king or hamlet of fire
And prince of ice
To court the honeyed heart from your side before sunrise
In a spinney of ringed boys and ganders, spike and burn,
 
Nor the innocent lie in the rooting dingle wooed
And staved, and riven among plumes my rider weep.
From the broomed witch’s spume you are shielded by fern
And flower of country sleep and the greenwood keep.
Lie fast and soothed,
Safe be and smooth from the bellows of the rushy brood.
Never, my girl, until tolled to sleep by the stern
 
Bell believe or fear that the rustic shade or spell
Shall harrow and snow the blood while you ride wide and near,
For who unmanningly haunts the mountain ravened eaves
Or skulks in the dell moon but moonshine echoing clear
From the starred well?
A hill touches an angel. Out of a saint’s cell
The nightbird lauds through nunneries and domes of leaves
 
Her robin breasted tree, three Marys in the rays.
_Sanctum sanctorum_ the animal eye of the wood
In the rain telling its beads, and the gravest ghost
The owl at its knelling. Fox and holt kneel before blood.
Now the tales praise
The star rise at pasture and nightlong the fables graze
On the lord’s-table of the bowing grass. Fear most

For ever of all not the wolf in his baaing hood
Nor the tusked prince, in the ruttish farm, at the rind
And mire of love, but the Thief as meek as the dew.
The country is holy: O bide in that country kind,
Know the green good,
Under the prayer wheeling moon in the rosy wood
Be shielded by chant and flower and gay may you
 
Lie in grace. Sleep spelled at rest in the lowly house
In the squirrel nimble grove, under linen and thatch
And star: held and blessed, though you scour the high four
Winds, from the dousing shade and the roarer at the latch,
Cool in your vows.
Yet out of the beaked, web dark and the pouncing boughs
Be you sure the Thief will seek a way sly and sure
 
And sly as snow and meek as dew blown to the thorn,
This night and each vast night until the stern bell talks
In the tower and tolls to sleep over the stalls
Of the hearthstone tales my own, lost love; and the soul walks
The waters shorn.
This night and each night since the falling star you were born,
Ever and ever he finds a way, as the snow falls,
 
As the rain falls, hail on the fleece, as the vale mist rides
Through the haygold stalls, as the dew falls on the wind-
Milled dust of the apple tree and the pounded islands
Of the morning leaves, as the star falls, as the winged
Apple seed glides,
And falls, and flowers in the yawning wound at our sides,
As the world falls, silent as the cyclone of silence.
 

II
Night and the reindeer on the clouds above the haycocks
And the wings of the great roc ribboned for the fair!
The leaping saga of prayer! And high, there, on the hare-
Heeled winds the rooks
Cawing from their black bethels soaring, the holy books
Of birds! Among the cocks like fire the red fox
 
Burning! Night and the vein of birds in the winged, sloe wrist
Of the wood! Pastoral beat of blood through the laced leaves!
The stream from the priest black wristed spinney and sleeves
Of thistling frost
Of the nightingale’s din and tale! The upgiven ghost
Of the dingle torn to singing and the surplice
 
Hill of cypresses! The din and tale in the skimmed
Yard of the buttermilk rain on the pail! The sermon
Of blood! The bird loud vein! The saga from mermen
To seraphim
Leaping! The gospel rooks! All tell, this night, of him
Who comes as red as the fox and sly as the heeled wind.
 
Illumination of music! the lulled black-backed
Gull, on the wave with sand in its eyes! And the foal moves
Through the shaken greensward lake, silent, on moonshod hooves,
In the winds’ wakes.
Music of elements, that a miracle makes!
Earth, air, water, fire, singing into the white act,
 
The haygold haired, my love asleep, and the rift blue
Eyed, in the haloed house, in her rareness and hilly
High riding, held and blessed and true, and so stilly
Lying the sky
Might cross its planets, the bell weep, night gather her eyes,
The Thief fall on the dead like the willy nilly dew,
 
Only for the turning of the earth in her holy
Heart! Slyly, slowly, hearing the wound in her side go
Round the sun, he comes to my love like the designed snow,
And truly he
Flows to the strand of flowers like the dew’s ruly sea,
And surely he sails like the ship shape clouds. Oh he
 
Comes designed to my love to steal not her tide raking
Wound, nor her riding high, nor her eyes, nor kindled hair,
But her faith that each vast night and the saga of prayer
He comes to take
Her faith that this last night for his unsacred sake
He comes to leave her in the lawless sun awaking
 
Naked and forsaken to grieve he will not come.
Ever and ever by all your vows believe and fear
My dear this night he comes and night without end my dear
Since you were born:
And you shall wake, from country sleep, this dawn and each first dawn,
Your faith as deathless as the outcry of the ruled sun.
 
Дилан Томас
В деревенском сне
 
I
Никогда еще, никогда, подружка моя, убегая
В долину каминных сказок, где страшные сны
О волке в овечье шкуре, что, разгоняя косуль,
Блеет блаженно и топчет трубчáтую сныть,
Моя дорогая!
Из логовища в груде листьев в омытом росой году, и стаей
Сердце твое терзает в доме, скрытом в жемчужном лесу.
 
Сон глубокий, медленный, навсегда, редкий и велемудрый,
Подружка моя, пришпоривши ночь в шиповнике, как скакуна
Из сказок мужланских: гусям и свиньям не выжить,
Не превратиться в крестьянского короля или селенье в огнях,
Принца пудры
Из льда, соблазнителя медоносных сердец под утро
В толпах женатых повес, соломенных вдов и выжиг.
 
Ложь святая скабрезного насквозь сватовства —
Стенает наездник мой в плюмаже дымовом,
Папоротник, цветок деревенского сна, я
И лиственный лес защищают тебя от пены, взлохмаченной колдуном.
Лги вдохновенно и успокоенной стань,
Отрешись от тростниковых детей хвастовства.
Подружка моя, в сон погружаясь, не знает,
 
Что колокол кормовой или грубо отесанный полумрак
Кровь растревожат, утопят в снегах, пока ты гарцуешь за веком,
Который понуро хранит, обезлюдев, придел
Или крадется тайком в неверном свете луны, рождающем ясное эхо,
В звездных стенах?
К ангелу холм прикоснулся — из кельи святой, как
Будто птица ночная, взлетает сквозь женской обители листопад. Смел
 
Деревьев навес в ожерельях дроздов. В лучах три Марии. Валун
Обомшелый как святая святых — глаз звериный лесов. Кров
Мелких капель дождя, дух пугающий. Камыши,
Серый филин, припавший к стволу, лисье логово чувствует кровь.
Сказки ныне возносят хвалу,
И над пастбищем всходит звезда, небылицы пасутся в ночи. И волу
На господних вольготно лугах. Больше смерти страшись
 
Не волка в тлеющем балахоне тельца
И не принца клыкастого на похотливом дворе с толстой кожей
В любовной грязи, а Злодея, тишайшего, как вода,
Богоданны проселки твои. О, гостья в этом сельском миру, можешь
Жить как зеленый царь
Под молитвенно-вольной луной, в жемчужном лесу без конца.
Ты укройся псалмом, чтоб цветок, голубарь–волкодав
 
Могли тебя погрузить в благодать. Спи спокойно в смиренном дому,
В роще беличьей под парусиновой и тростниковой копной
И звездой: освещенной, промытой четверкой высоких широт,
Ветров, от вечернего бриза до горлопана у щеколды дверной,
Успокойся в клятвах к нему,
Будь свободен от клюворылой ячеистой полутьмы и колыханья ветвей на ветру,
 
Потому что Злодей — лукавый и ушлый — найдет —
Лукавый, как снег, и смиренный, как в терниях дождь, — он
Ночь и необозримую темноту. Пока благовест
Колокольный на башне над стойлами не растворится во сне
Сказок каминных моей невозвратной любви. Душа поклонится на свет
Ветром остриженных волн
Эту и каждую ночь от рожденья ее под падучей звездой. Вон
 
Снова и снова ищет он путь свой в заснеженной мгле
Или под серым дождем, или градом на белом руне. Из долины сочится туман
Сквозь золото сена в яслях. Рóсы пали на ветром взъерошенный
Яблонный цвет и дрожащий лоскут
Рассветной листвы. Падает тихо звезда. Крошево
Яблонных ран
Падает вниз! И цветы в разверстых изгибах холма,
Пока безмолвный кружѝт ураган. Падает мир в немоту.
 
II
На облаках над копнами олень и северная ночь. Ввысь
Птица Рух взметнула ярмарочных крыльев радугу наивно!
Стремительная сага бытия! Там, высоко, на длинно-
Ухих вéтрах черные вериги
Грачей, кричащих со своих церквей. Святые книги
Птиц! И средь равнины рыжий пламень лис
 
Горящих! Ночь в прожилках птиц. Терновника запястье
Лесов! И пасторальной крови пульс сквозь листьев ворох,
Поток, пришедший из лощины черной. Шорох
Инея, как пух чертополоха,
Безнадежный дух и соловьиный кипеж у поросшей мохом
Лощины, и стихарь, и песенное счастье
 
Кипарисного холма. Журчащие разводы на рассвете
Сгущенного дождя по кадкам. Мартовские иды
Крóви! Громкий птичий гомон! Сага от Сильфиды
Серафиму, прочь
Стремящемуся. Проповедь грачей! Все говорит о нем в ту ночь,
Кроваво-красном, словно лисий мех, лукавом, словно справный ветер.
 
Свеченье музыки! Морскую чайку с красными глазами,
Полными песка, баюкает волна! И жеребенок через
Подернутую ряской зыбь бежит, копытами ломая вереск.
Ветра, как паруса.
О, музыка частиц, творящих чудеса,
Земля, вода, огонь — все слилось в этом белом действе с небесами,
 
И золото распущенных волос. Моя родная спит. В расселине
Голубоглазых скал, в сияющем дому, в разреженном, нагорном
Саване лежит она — правдива и осенена в таком покорном
Сне на небесах,
Что может отменить парад планет. Рыдает колокол, и ночь в ее глазах,
И сходит тать на мертвых, как роса, рассеяна,
 
Лишь для того, чтоб землю повернуть в ее святом
Огромном сердце! И воровато, медленно за ранами ее в разбег
За солнцем он идет к любви как измышлённый снег,
И вправду он
Стремится к пиршеству цветов — росы послушных волн,
Плывет, как грозный облачный корабль. О, он
 
Идет, измышленный, к ее любви, чтоб поживиться — не ее разверстой
Раной, ее полетом, жаром спутанных волос, зрачками,
Но верою всенощной — сагою ее. В молельный камень
Входит он, чтоб взять
Ее последней ночи веру для себя,
Его приход ее наедине оставит с беззаконным солнцем. Сверстан
 
Путь ее — нагой, забытой — в печали от забвения его,
Но он придет как дань ее мольбам и страху —
Моя родная, этой ночью он взойдет на плаху,
А ты воскреснешь: миг
От деревенского покоя к восходу этому и первому из них,
И преданность твоя бессмертна, словно солнце иегов.

 

Читатель: Звучит завораживающе — особенно вторая часть. Поздравляю! Хотя не могу сказать, что полностью «просек» хитросплетенье всех этих сновидческих образов и мотивов. Это вино, видимо, должно еще подышать немного, чтобы полностью открылся его вкус. Мне остается только завидовать тому, как ты справился с рифмовкой 1–5–6, 2–4, 3–7 в первой части и 1–6, 2–3, 4–5 во второй (Д. Т. уж постарался!). У тебя это выглядит очень естественно, но не пожертвовал ли ты для этого чем-то существенным, мне судить трудно. Я теперь понимаю, что для настоящей оценки перевода нужно самому сделать такое же усилие, но In Country Sleep мне точно не по зубам.

Некоторые образы просто великолепны. «Кров мелких капель дождя», «Грубо отесанный полумрак», «Лукавый, как снег, и смиренный, как в терниях дождь» и еще много чего. А вот это:

На облаках над копнами олень и северная ночь. Ввысь
Птица Рух взметнула ярмарочных крыльев радугу наивно!
Стремительная сага бытия! Там, высоко, на длинно-
Ухих вéтрах черные вериги
Грачей, кричащих со своих церквей. Святые книги
Птиц! И средь равнины рыжий пламень лис
 
Горящих! Ночь в прожилках птиц. Терновника запястье
Лесов! И пасторальной крови пульс сквозь листьев ворох,
Поток, пришедший из лощины черной. Шорох
Инея, как пух чертополоха,
Безнадежный дух и соловьиный кипеж у поросшей мохом
Лощины, и стихарь, и песенное счастье.

 

хочется привести целиком. Несмотря даже на то, что «черные вериги грачей» мне кажутся сомнительными (ибо вериги надеваются под одежду), жаргонное полублатное «кипеж» (шум, ссора, громкая возня) плохо вяжется с соловьями (скорее, с какими-нибудь воробьями, сороками, стайными болтливыми птицами), а «стихарь» (церковное облачение) не имеет отношения к стихам. У тебя я это почему-то проглатываю, и не без удовольствия, хотя сам никогда бы так не написал.

Автор: Мне очень дорого твое признание некоторых достигнутых мной успехов в переводах Дилана Томаса. Твоя лепта в виде обратной связи на них здесь также, безусловно, присутствует. Очень любопытны, как всегда, твои «частности», которые, на мой взгляд, лишь оттеняют мой чувственно-ассоциативный метод поэтического перевода, являясь прекрасными к нему иллюстрациями.

 

  1. Черные вериги грачей: вериги — разного вида железные цепи, полосы, кольца, носившиеся христианскими аскетами на голом теле для смирения плоти; железная шляпа, железные подошвы, медная икона на груди с цепями от нее, иногда пронятыми сквозь тело или кожу, и прочее (Википедия). В русскоязычном контексте это звучит так:
Стремительная сага бытия! Там, высоко, на длинно-
Ухих вéтрах черные вериги
Грачей, кричащих со своих церквей.

 

Англоязычный оригинал звучит так:

The leaping saga of prayer! And high, there, on the hare-
Heeled winds
the rooks
Cawing from their black bethels soaring

 

Мою ассоциацию с «черными веригами» вызвало англоязычное словосочетание hare-heeled winds, которое у японского художника Тошико Оияма (Toshiko Oiyama: https://www.janetclaytongallery.com.au/toshiko-oiyama-works/the-hare-heeled-winds) вызвало близкую мне ассоциацию визуальную (см. приложение). Ну, а то, что вериги «носятся под одежду», — так у грачей одежды нет, и их черный перьевой покров в зависимости от вызываемых ассоциаций может быть и веригами (наказание), и похоронным ритуалом (скорбь), и рыцарским нарядом (нарциссизм).

 

  1. Кипеж — крим., жарг. крикскандалразборка; разг. шумсуетасуматохапереполох

В русскоязычном контексте это звучит так:

Поток, пришедший из лощины черной. Шорох
Инея, как пух чертополоха,
Безнадежный дух и соловьиный кипеж у поросшей мохом
Лощины, и стихарь, и песенное счастье

 

Англоязычный оригинал звучит так:

The stream from the priest black wristed spinney and sleeves
Of thistling frost
Of the nightingale’s din and tale! The upgiven ghost
Of the dingle torn to singing and the surpliced

Значения слова din: a loud, unpleasant, and prolonged noise. Синонимы — noise, racket, rumpus, ruckus, cacophony, babel, hubbub, tumult, uproar, commotion, clatter. Причем один из этих синонимов (uproar) в обратном переводе слово кипеж (https://www.multitran.ru/c/m.exe?l1=1&l2=2&s=кипеж), так что вопрос о том, могут ли певчие одиночки-соловьи создавать кипеж, необходимо адресовать Дилану Томасу, который именно так и интерпретировал издаваемые соловьями звуки в своем тексте.

 

  1. Стихарь — в древности подобная одежда была известна под различными наименованиями (например, στιχαριυν, альбатуника) (Википедия). И можно было бы на этом остановиться, но Википедия продолжает: Стихарь знаменует светлую жизнь облачающихся в него, напоминает о той чистоте и непорочности, с которою служители Божии должны проходить свое высокое служение, и выражает их духовную радость о Господе, внушаемую чистотою жизни. Это ознаменование выражается в молитве, читаемой при облачении в стихарь: «возрадуется душа моя о Господе, облече бо мя в ризу спасения и одеждою веселия одея мя, яко жениху возложи ми венец и яко невесту украси мя красотою». То есть стихарь отождествляется с церковным ритмическим песнопением (стихами), что и явилось полубессознательным основанием моей поэтической аллюзии.

 

Поэтому-то ты, видимо, сопротивляясь умом моим поэтическим метафорам, «проглатываешь их не без удовольствия»… Они ведь и служат чувственно-ассоциативной связью между оригиналом и переводом.

В завершение диалога, как всегда, несколько других переводов этой поэмы Дилана Томаса

В деревенском сне

1
Ты, повсюду летающая на волшебном коне,
Никогда, моя девочка, не бойся, что волк в овечьей
Шкуре нападет с фальшивым блеяньем в заколдованном сне
На тебя из лиственного логова, в росе по колени,
Чтобы сердце твое проглотить в этих зарослях розовой тени.
Так чувствуй себя в безопасности: ведь в этой стране
Каминных сказок бояться нечего!
 
Спи тихо и зачарованно, девочка. Броди среди ярких снов
В ночных домотканых сказочных королевствах,
Ведь не превратятся ни стадо гусей, ни свинья
Ни в пламенного Гамлета, ни в самодельного короля,
Чтобы заигрывать до рассвета с твоим избалованным сердцем.
Вот она, твоя живая изгородь из мальчишек и гусаков,
Крапивы и зеленых шипов...
 
И не плачь, не будут овраги мешать ночами,
И никто добиваться тебя не станет, всадница подушки своей,
От ведьминой пенной метлы
заслонена ты папоротниковыми цветками,
Листвой деревенского сна, да навесом зеленых ветвей...
Лежи, ни о чем не тревожься, все будет как надо,
И среди камышей
Пусть не тревожит тебя мычание колышущегося этого стада.
 
А пока не втянул тебя в тот сон колокол неумолимый,
Не верь и не бойся, что деревенские чары и мрак пустот
Будут тебя терзать и оснеживать кровь,
пока ты проносишься мимо.
Ну, кто, кроме лунного света да воронов,
на горных карнизах живет?
Ну, кто крадется
Вдоль лощин, кроме лунного света, ведь это —
Всего только звездное эхо колодца...
 
Ангел холма коснется, сова из кельи святого
Восславит сквозь монастырские купола листвы
Дерево, красногрудое, как малиновка,
троицу Марий в лучах света живого.
Ведь Святая Святых — глаз животного, а не травы...
Чётки дождя бормочет святой.
И похоронным колоколом прозвучит голос совы.
А роща и лиса перед кровью склонятся главой.
 
Восходящей над пастбищем звезде сказки возносят славу,
Басни спокойно пасутся ночь напролет,
И на престоле господнем мерно колышутся травы.
Опасайся не волка в блеющем одеянье,
не принца с клыками свиными,
На привычной ферме, где лужи — трясины любви. Так вот:
Бойся Вора, кроткого, как роса...
А сельская жизнь ведь славна святыми,
Так радуйся этой земле, которая благословенье несет.
 
Води знакомство с зеленым добром, что луну выкатывает
С молитвой в розовые леса.
Защитят тебя и заклинания, и цветущий папоротник,
А ты в милосердном и тихом доме слушай беличьи голоса,
Спи под звездой, под соломенной крышей, под полотном одеяла,
Хранимая и благословенная в веселых лесах,
Думай о четырех ветрах, которые ты искала.
 
Хоть ты и рыщешь в поисках четырех ветров,
Меж гаснущей тенью и пощелкиваньем щеколды у двери,
Не теряй голову среди грозящих клювами кустов
В паутинной тьме:
Вор хитер, каждый шаг свой он перепроверит.
Он хитер, как снег, и мягок, как роса на злобе шипов,
В эту ночь, да и в и любую другую, он себе на уме.
 
Пока неотвратимый колокол голосит на башне,
А над стойлами каминных сказок господствует сон ночной,
Моя последняя любовь и душа по водам идут бесстрашно
В эту ночь, да и в и любую другую,
озаренные падающей звездой
Твоего рожденья,
Вновь и вновь вор находит путь
так же неотвратимо, как снег над землей
Или из глубоких долин беззвучных туманов явленье,
Так падает дождь или град на шкуры овец и коров
 
Через златосенные стойла, так падает роса на матовую
Яблоневую пыль, смолотую мельницами ветров,
Так рассвет на листву, так звезда,
так яблоневое семечко крылатое
Соскальзывает, чтоб разрастись
в зияющей ране,
И вот так же проваливается мир в тихий циклон молчания.
 
2.
Ночь. Северный олень в облаках над стогами.
У великой птицы-Рух ярморочно украшены крылья.
Взлетает сага молитвы! Ветры — на заячьих лапах!
Из черных келий грачи взлетают, паря без усилья.
Священные птичьи строчки в небе зажглись,
И среди петухов пламенеет лис.
 
Загорается ночь птиц на крылатом запястье тернового
Лéса. Буколическое биение крови сквозь кружева
Листвы. Поток из черной рощи и рукава
Сутаны. Колюч, как чертополох, мороз. Невнятное слово
Призрака в стихаре, в коего верят едва-едва.
А он поневоле поёт, соловьиные сказочки перебивая.
 
Торчит кипарис. Жидкое молоко. Кто-то бренчит во дворе ведром,
Громкая птичья проповедь над шепотом леса,
Сага хоть для водяных, хоть для серафимов:
Все твердят в эту ночь о том,
Кто приходит, рыжий как лис, в ветровых сандалиях Гермеса.
 
Озаренность мелодий! На волне стихла чайка с черной спиной.
И песок у нее в глазах. А жеребенок по озерцу,
подернутому дерном,
Идет, покачивается молча, на копытцах, подкованных луной,
В кильватер тебе ветер ночной.
Музыка стихий, чудо творящая и чудом же сотворенная!
Земля, воздух, вода и огонь, поющие светлым квартетом!
 
Со скважинами голубых глаз сенноволосая любовь моя спит
В доме, окруженном сиянием, продолжая скакать по холмам,
Благословенная и настоящая.
Так тиха, что планеты, ничего не пугаясь, сходят с орбит.
И плачет колокол. И ночь собирает жатву глаз.
И волей-неволей сваливается вор,
Тих, как роса в самый мертвый час,
 
Только чтоб повернуть землю, разглядеть в боку зияющую рану,
Обогнув солнце, он к моей любви неотвратимо, как снег, наверняка
Приходит, медлительный, хитрый,
Летит к пряди цветов, тихий в тихих волнах тумана,
Проскальзывая, как под парусами, плывут корабли-облака.
 
Он крадет не рану ее, сгребающую приливы,
Не скачку ее, не глаза, не пламя волос золотисто-огненных этих,
А только веру в то, что каждую ночь, звучащую сагой молитвы,
Он снова придет украсть
Веру в то, что это последняя ночь в его несвятую честь и
Что придется ему оставить ее в беззаконном солнечном свете.
 
Голая, в горе оставленная, опасаясь, что он не придет,
Всегда всеми желаниями своими, девочка, верь и бойся,
С самого рождения своего бойся, что от
Деревенского сна на этом рассвете,
как на каждом первом рассвете,
душа проснется!
И вера твоя будет так же бессмертна,
как крик подчиненного вору солнца!
 
                                                           Перевод Вас. Бетаки
В сельском сне
I
Нет, никогда не бойся, детка, и не верь,
В зачарованном сне изъездив сказок страну
Взад и вперед, что из чащи выскочит волк —
В росный год твое сердце съесть в светлом лесу;
                                               Родная, зверь
В белоовечьей шкуре не подберется теперь,
Так сладко блея, так грубо, даю зарок.
 
Спи, детка, мирный сон твой пусть будет глубок,
Разъезжай в мудрых чарах средь роз и графств
Немудрящих сказок: королем ферм пастух
Не обернется, принцем льдов — свинопас.
                                               Доколь восток
Не вспыхнет, из просватанных и женатых никто
Не прельстит медовое сердце и слух.
 
И невинной всаднице, мчащей во весь опор,
Ласками убитой, в чутком долу не лежать, слез
Средь плюмажей не лить. От ведьм на метле
Защитой будь цвет и папоротник сельских грез.
                                               Лесной убор
Тебе, недоступной в крепком и сладком сне спорам
Выводков в камышах. Ни за что на земле,
 
Пока колокол непреклонный в сон тебя
Не склонит, не верь и не бойся, что кровь войдет
Чар души деревенской пламя и лед, как бред,
В той скачке вширь и вдоль. Кто в безлюдье, в тиши, льнет,
                                                                       Звонким звеня
Эхом в звездном колодце, утесы будя
Гор под щербатой луной, как не лунный свет?
 
Простерт холм к ангелам. Птица ночи трубит
В келье меж куп и скитов листвы, славя свое
Древо с малиновым горлом — трех Марий в лучах.
Глас леса звериный — sanctum sanctorium — горячо
                                               Молитву творит
По четкам дождя. Сов набат. Грустный дух скорбит.
Лис с норой — ниц перед кровью. Звезд в лугах.
 
Восход славят сказки. У преклоненных трав
Алтаря — табун небылиц. Больше страшись
Не волка в блеющей шкуре, не принца, нет,
Клыкастого с жадной фермы, в трясине любви,
                                               Но вора, чей нрав
Росно-кроток. Природа священна: познав
Зелени благо, пребудь в ее лоне, цвет
 
И песнь тебе щит в светлом лесу под луной,
Катящей молитву. В тихих чарах усни
В прыткой, как белка, роще, благословенна ты
Под льном, соломой, звездой: по ветру гони
                                               Ты, обет свой
Храня, в четыре страны, но твердо усвой —
Выйдет вор из паутинно-клыкастой тьмы,
 
Меж цепких ветвей верный, бесшумный найдет
Путь, бесшумный, как снег, кроткий, как на шипах роса;
Пока в башне не грянет колокол грозный,
Над амбаром сказок, на любовь, что я потерял,
                                               Сна не нашлет,
И по расступившимся водам дух не пройдет, —
Неизменно путь он находит, ночью бездомной
 
От падучей звезды, под которой ты родилась,
Как падает на руно снег, дождь, град, роса —
На сбитую ветром пыль, кочки листьев сонных,
Как из стойл золотых туман плетет чудеса,
                                               Как у нас
В отверстой ране цветет крылатых семян сказ,
Как безмолвный падет мир в безмолвья циклоне.
 
II
Ночь над стогами, крылья ряженной в ленты птицы,
Великой Рух, оленья упряжка в облаках!
И скачка молитвенной саги! На гончих ветрах
                                               Хрипло грачи
Читают в черных парящих храмах книги птичьи
Святые! Средь петухов огнем рыжий лис
 
Пылает! Ночь, птиц прожилки в леса крылатом
Запястье! В кружеве листьев пасторальный ток
Крови! Соловьиных трелей и сказок поток
Над рощей
Чернорукой, в рукавах пушистых, как иней!
Дух долины, разбуженной пеньем, холм
 
В стихаре кипарисов! Млечных струй дождя
Сказки, бьющих звонко в подойник двора! Ловят
                                                           Серафимы
Сагу русалок! Предтечи-грачи! Едино
О нем, кто придет огненным лисом, все твердят
 
В эту ночь, налетит, как подкованный шквал.
Музыки озаренье! Чайку с черной спиной
Колышет волна. На копытах, подбитых луной,
                                               Бесшумно мчит
Пена по плещущим просторам озер. Летит
Стихий музыка чудотворная! Вода,
 
Твердь, пламя, воздух сбирают в белый обряд
Мою любовь, в кудрях золотых, как солома,
С синими, как неба просвет, глазами. В доме
                                                           Осиянном,
В небесной скачке истинна, благословенная,
Она спит так тихо, что все планеты подряд
 
Небо могло окрестить, колокол — бить, мертвых
Вор — невольно росой окропить, ночь — взор сомкнуть
За вращенье Земли в ее сердце святом. Чуть
                                               Слышно, как рос
Разлив послушный к гирляндам цветов, как мороз
И снег нареченный, как облаков легких
 
Флот, он, слыша, как в груди ее рана ходит
Вкруг солнца, нареченным к милой моей войдет,
Но не рану украсть, взор, блеск волос иль полет,
                                                           Сагу молитв
В святотатстве своем и веру похитить
В ночи и бросить ее невозбранно: в скорби
 
И наготе под своевольным проснется
Солнцем она. Ввек храни обет, милая, свой,
Верь и с рожденья страшись ночи безбрежной той,
                                                           Когда придет
Он. Сельский сон с зарей отлетит, и явит восход:
Бессмертная вера твоя, как зов смиренного сердца.
 
                                               Перевод М. Кореневой