ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

Диалоги о художественных переводах. Дилан Томас. Диалог второй.

01 Ноя 2017

Диалог второйPoem in October

Вторым переводом, представленным на оценку Критику, был перевод стихотворения Дилана Томаса “Poem in October”.

Dylan Thomas

Poem in October

It was my thirtieth year to heaven

Woke to my hearing from harbour and neighbour wood

And the mussel pooled and the heron

Priested shore

The morning beckon

With water praying and call of seagull and rook

And the knock of sailing boats on the webbed wall

Myself to set foot

That second

In the still sleeping town and set forth.

 

My birthday began with the water-

Birds and the birds of the winged trees flying my name

Above the farms and the white horses

And I rose

In a rainy autumn

And walked abroad in shower of all my days

High tide and the heron dived when I took the road

Over the border

And the gates

Of the town closed as the town awoke.

 

A springful of larks in a rolling

Cloud and the roadside bushes brimming with whistling

Blackbirds and the sun of October

Summery

On the hill's shoulder,

Here were fond climates and sweet singers suddenly

Come in the morning where I wandered and listened

To the rain wringing

Wind blow cold

In the wood faraway under me.

 

Pale rain over the dwindling harbour

And over the sea wet church the size of a snail

With its horns through mist and the castle

Brown as owls

But all the gardens

Of spring and summer were blooming in the tall tales

Beyond the border and under the lark full cloud.

There could I marvel

My birthday

Away but the weather turned around.

 

It turned away from the blithe country

And down the other air and the blue altered sky

Streamed again a wonder of summer

With apples

Pears and red currants

And I saw in the turning so clearly a child's

Forgotten mornings when he walked with his mother

Through the parables

Of sunlight

And the legends of the green chapels

 

And the twice told fields of infancy

That his tears burned my cheeks and his heart moved in mine.

These were the woods the river and the sea

Where a boy

In the listening

Summertime of the dead whispered the truth of his joy

To the trees and the stones and the fish in the tide.

And the mystery

Sang alive

Still in the water and singing birds.

 

And there could I marvel my birthday

Away but the weather turned around. And the true

Joy of the long dead child sang burning

In the sun.

It was my thirtieth

Year to heaven stood there then in the summer noon

Though the town below lay leaved with October blood.

O may my heart's truth

Still be sung

On this high hill in a year's turning.

Дилан Томас

Поэма в октябре

Шел мой тридцатый год до райских

Кущ — я был разбужен звуками залива, леса.

Моллюск на литорали, цапля —

Жрица берегов

И утренний кивок

Воды молитвенной и криков чаек, плеса,

И шхун рыбацких стук о сети на причале.

В тот самый рок

Вступил я

В спящий город, и вначале

 

Мое рожденье было соткано из птиц,

Воды, деревьев быстрокрылых, мое несущих имя в лёт

Над фермами и белым табуном.

Родился я

В том дне дождливом,

И мой удел — шагать все дни под ливнем напролет.

Когда переступил я через край, накрыло цаплю утренним

Приливом.

Врата

Закрылись в спящий город, и за ним

 

Журчанье жаворонка в пене облаков,

И придорожные кусты полны полночных иволг

И легкого октябрьского

Солнца.

На плече у ската

Сладкоголосые певцы с заветной аурой обнялись в ивах,

Когда блуждал я и услышал этот звук чудной —

Дождя стаккато

И холодный ветер

В тех тридевятых чащах подо мной.

 

Над высыхающим заливом бледный дождь,

Промокшая насквозь улитка-храм в тумане

С ритонами, пронзающими мглу, и замок

Мрачный, как сова.

Но все сады

Весны и лета расцвели бездумно в выдумке-осанне

За горизонтом, где ночует птичья рать.

Мне не избыть

Все таинство рожденья,

Но небо будто повернулось вспять.

 

Оно рванулось вспять — блаженного предел

Пропитан синевой и воздухом разлитым,

Насыщен летним ароматом яблок,

Груш,

Смородины

Душистой. В повороте ясно видел я: забытым

Утром с матерью малыш идет — диковин

Сквозь родины

И притчи,

Жития ему невидимых лесных часовен,

 

В младенчестве его слезинки щеки жгли

Мои, и сердце крошечное двигалось в моем.

И в тех лесах, морях и бесконечных реках,

Где он

Кивал

Шептаньям летнего забвенья, рожденного счастливым бытием

Деревьям и камням, и рыбам на волнах.

Еще жива —

Та тайна пела

В воде морской и песнопеньях певчих птах.

 

Мне не избыть все таинство рожденья,

Но небо будто повернулось вспять. И скромен

Восторг от песни смертного ребенка, там на песке

Под солнцем.

Шел тридцатый

Год до райских кущ в полуденной истоме,

Хоть город и лежит под ним в октябрьской крови.

О! Сердца час расплаты

Все также может быть воспет

За перекрестком многих лет и кровель.

 

Критик

Мне определенно нравится, как звучит этот перевод — очень свободный, легкий. Впечатление — «на одном дыхании». Только в некоторых местах ощущаются усилия, как мне кажется, связанные с тем, что ты решил переводить в рифму нерифмованные (так ведь?) строфы. Но нерифмованный перевод Бетаки, несмотря на то, что сам по себе неплохой, звучит явно хуже в сравнении с оригиналом. Теперь, как всегда, мелкие придирки сухого педанта (или, если угодно, зануды) — в основном к образам, которые мне кажутся неточными.

  1. И шхун рыбацких стук о сети на причале

Не слышу я этого звука, лодки все-таки постукивают о причал — о сети жестко (со стуком) удариться невозможно. И не вижу я этого — если уж сети лежат на причале, то это выглядит как-то так:

  1. Журчанье жаворонка в пене облаков,

И придорожные кусты полны полночных иволг

С журчаньем жаворонка мне легче примириться, хотя песенка этой птички совсем не похожа на мерное журчанье, но полночные иволги — здесь ты, на мой вкус, слишком далеко отошел от оригинала (и от «эмпирики»), следуя за звуком (я понимаю, зачем тебе и полночные, и иволги). В оригинале, если я его правильно понял, речь идет о дроздах. Черненькая (вполне себе в этом смысле полночная) невзрачная птичка, а иволга желтая, яркая и вовсе не полночная, а дневная. В стайки, в отличие от дроздов, не сбивается (так что наполнить кусты иволгам сложно). На британских островах практически не встречается (см. Википедию). Впрочем, если считать поэзию родом шаманства, то мои соображения смехотворны.

 

  1. На плече у ската

Сладкоголосые певцы с заветной аурой обнялись в ивах

Здесь я сразу провалился в недоуменные поиски связи ската (рыбы) со сладкоголосыми певцами. Потом обнаружил, что речь идет о склоне холма, но недоумение не развеялось.

 

  1. Над высыхающим заливом бледный дождь

Высыхающий залив под постоянно идущим дождем выглядит как оксюморон. Как мне представляется, в оригинале речь идет о приходящей в упадок (пустеющей, заброшенной) гавани.

 

  1. С ритонами, пронзающими мглу,

С ритонами я потерпел полное поражение. Слово мне было незнакомо, единственное, что я обнаружил в Википедии: «Ритон (др.-греч.rhyton — рог для питья, от др.-греч. rheo — теку) — широкий воронкообразный сосуд для питья в виде опущенной вниз головы животного (собаки, барана, козла, лошади) или человека». Как это монтируется с замечательной «улиткой-храмом», я так и не понял.

 

  1. Утром с матерью малыш идет — диковин

Сквозь родины

Не уверен, что этот оборот не переходит допустимые границы жонглирования русским языком.

 

  1.  Та тайна пела

В воде морской и песнопеньях певчих птах

На мой вкус, это слишком тавтологично, хотя уверен, что ты сделал это сознательно. Я бы песнопеньям подобрал замену (например, щебетанье), но ты, если захочешь, сделаешь это лучше.

 

Автор

Попытаюсь ответить тебе так же максимально развернуто. Во-первых, о рифме (или, я бы сказал, ритмике и внутреннем ритме) англоязычных стихов вообще и стихов Дилана Томаса в частности. Поскольку произношение русских слов коренным образом отличается от произношения слов англоязычных, для русскоязычного уха англоязычная рифма не так восприимчива и очевидна. В случае же Дилана Томаса восприятие рифмы еще более затруднено, поскольку родным языком поэта является не английский язык как таковой, а его уэльский  диалект, который «отстоит» от общепринятого литературного английского, наверное, как одесский «ховор» Привоза от московского языка литературных салонов. Кроме того, Дилан Томас (и в этом его можно сравнить с Иосифом Бродским) поднял поэтическую ритмику (по сравнению, например, с Робертом Фростом) на совершенно новую высоту, используя технику так называемой «разорванной строки». Если с позиций вышеизложенного разобрать первую строфу поэмы, ее ритмическая подоснова будет выглядеть следующим образом:

It was my thirtieth year to heaven (1–3)

     Woke to my hearing from harbour and neighbour wood (2–8)

        And the mussel pooled and the heron (1–3)

                Priested shore (4–7)

           The morning beckon (5–9)

     With water praying and call of seagull and rook

     And the knock of sailing boats on the webbed wall (4–7)

           Myself to set foot (2–8)

                That second (5–9)

        In the still sleeping town and set forth.

 

В строфе выделены окончания строк и их рифмующиеся номера. Некоторые окончания (например shore-wall или heaven-heron) совершенно не воспринимаются как рифмованные, однако, если их транскрибировать фонетически (шо-во или хевон-херон), рифма появляется. Однако ситуация еще больше затрудняется, поскольку при постоянной ритмике каждой из строф их конфигурация рифмовки меняется. Ритмика же определяется комбинацией коротких и длинных строк и может быть выражена следующим алгоритмом: 1 (средняя); 2–3 (длинные); 4–5 (короткие); 6–7 (длинные); 8–9 (короткие) и 10 (средняя). Посмотрим на вторую строфу с точки зрения рифмовки:

 

        My birthday began with the water — (1–5)

     Birds and the birds of the winged trees flying my name (2–6)

        Above the farms and the white horses (3–8)

                And I rose (4–7)

            In a rainy autumn (1–5)

     And walked abroad in shower of all my days (2–6)

     High tide and the heron dived when I took the road (4–7)

            Over the border (3–8)

                And the gates

        Of the town closed as the town awoke.

 

В своем переводе я решил не следовать за «рифмовочной» конструкцией автора в силу значительной фонетической разницы между русским и английским (уэльским) языками, а сосредоточиться на ритмическом алгоритме, сделав его также алгоритмом рифмования: вторая длинная строка рифмуется с шестой длинной; пятая короткая строка рифмуется с восьмой короткой и, наконец, седьмая длинная строка рифмуется с десятой средней строкой:

 

Шел мой тридцатый год до райских

     Кущ — я был разбужен звуками залива, леса. (2–6)

        Моллюск на литорали, цапля —

                Жрица берегов

           И утренний кивок (5–8)

     Воды молитвенной и криков чаек, плеса, (2–6)

     И шхун рыбацких стук о сети на причале. (7–10)

           В тот самый рок (5–8)

                Вступил я

        В спящий город, и вначале (7–10)

 

Если изменить формат этой строфы с тем, чтобы в окончании каждой из строк появились только рифмующиеся между собой слова, получится следующая ритмическая конфигурация:

Шел мой тридцатый год до райских кущ — я был разбужен звуками залива, леса. (1–3)

Моллюск на литорали, цапля — Жрица берегов И утренний кивок (2–5)

Воды молитвенной и криков чаек, плеса, (1–3)

И шхун рыбацких стук о сети на причале. (4–6)

В тот самый рок (2–5)

Вступил я в спящий город, и вначале (4–6)

 

Размер этой строфы — нечто среднее между четырехстопным ямбом (если соединить четвертую и пятую строки) и верлибром, приближающим русскоязычный перевод к ритмике оригинала. Аллюзивно эта конструкция звучала в моих ушах как известное стихотворение Мандельштама:

Бессонница, Гомер, тугие паруса...
Я список кораблей прочел до середины...

Попробуй сопоставить эти строки ритмически и фонетически:

Шел мой тридцатый год до райских кущ —

Я был разбужен звуками залива, леса.

 

Вот так из анализа англоязычного рифмования, томасовской ритмики и мандельштамовской поэтики аллюзивно сложилась моя ритмико-рифмованная конструкция перевода, которая (я рад!) дала тебе ощущение «одного дыхания». Надеюсь, теперь тебе понятно, что эта поэма Томаса на самом деле «рифмованная», просто надо чувствовать эти рифмы в чуждом фонетически языке. А что касается некоей «натужности» отдельных мест, буду тебе признателен, если ты мне их конкретно укажешь, и я постараюсь их еще раз пройти, что называется, твоим ухом.

Теперь о частностях. Твои возражения ни в коей мере не свидетельствуют о твоем «нахальстве», а скорее о твоей натуре — привычке поверять поэзию алгеброй.

  1. И шхун рыбацких стук о сети на причале

На приведенной тобой фотографии свернутые сети, у которых ясно видны белые, розовые и красные поплавки, лежат в свернутом виде на причале. Однако часто на маленьких причалах сети (вернее их твердые поплавки) используются в качестве буферов при причаливании малых рыбацких лодок, что позволяет не оснащать эти причалы стационарными буферами в виде автомобильных покрышек и пр. Борта судов при причаливании ударяются о поплавки сетей, генерируя характерный стук. Я сам с этим многократно сталкивался в своих экспедициях на Белом море.

  1. Журчанье жаворонка в пене облаков,

И придорожные кусты полны полночных иволг

Сначала о журчанье жаворонка. Приведу лишь один пример из российской поэзии:

Ах, как журчали жаворонков речи,

Когда на гребне вспененного дня

Не верил я,

Что этот мир не вечен.

Что этот мир не вечен для меня.

А. Гребнев (http://www.velykoross.ru/articles/all_8/article_2534/)

И один — «из жизни»:

…характерное жаворонковое журчание, конька, конюка и т. д. С точки зрения натуральности последний жаворонок — интересней (http://gularis.com/forums/viewtopic.php?p=457).

Теперь о полночной иволге. Словарь Multitran определяет blackbirds, кроме как дроздов, еще и как американских иволг(http://www.multitran.ru/c/m.exe?l1=1&l2=2&s=Blackbirds).

Он знает точно, растает лед,

В тиши полночной иволга запоет,

И рыжею девчонкой теплою ото сна

В озябший мир придет весна.

Сергей Трофимов (http://amdm.ru/akkordi/trofim/91688/moskovskaya_pesnya/)

Сайт «Все о птицах иволгах» (http://animalreader.ru/vse-o-ptitsah-ivolgah.html): иногда жилища этих птиц можно встретить в сосновых или смешанных лесах, садах или в зарослях на берегах речек.

Что касается «придорожных кустов», то на этот конкретный морфологический тип растительности указаний нет, однако это все-таки поэзия, а не диссертация по орнитологии.

  1. На плече у ската

Сладкоголосые певцы с заветной аурой обнялись в ивах

В классическом русском языке (в отличие от современного «канцелярита» и «новояза», где «скат» как самодостаточное существительное применяется в основном как автомобильный термин, слово «скат» было самодостаточным по определению (см. словарь Ожегова):

скат — наклонная поверхность чего-либо. На плече у ската — не более чем литературно-семантическое усиление.

  1. Над высыхающим заливом бледный дождь

А с чего ты взял, что дождь постоянный? У меня этого в тексте нет. Дождь может идти время от времени, а залив высыхает постоянно (как залив Карачаганак в границах современного Казахстана). Кроме того, слово «высыхающий» и есть аллюзивное обозначение чего-то, теряющего свои жизненные силы, деградирующего, поскольку вода — признак жизни, а пустыня — признак умирания).

 

  1. С ритонами, пронзающими мглу,

Совершенно верно, только не в виде головы, а рога животного, что разительно напоминает извитую и заканчивающуюся острием раковину улитки.

  1. Утром с матерью малыш идет — диковин

Сквозь родины

 

А это «переходит допустимые границы жонглирования русским языком»?

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,

дорогой, уважаемый, милая, но неважно

даже кто, ибо черт лица, говоря

откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но

(И. Бродский)

 

И что такое вообще «допустимые границы», если речь идет о поэзии?

  1. Та тайна пела

В воде морской и песнопеньях певчих птах

 

Это было сделано сознательно, однако в твоем замечании есть резон, и я поразмышляю над этим.

Надеюсь, что я в полной мере ответил на твои замечания, показав, что, несмотря на мою кажущуюся поэтическую «отвязанность», у меня есть определенные фактологические и семантические «якоря».


 

Критик

Благодарю за замечательный разбор рифмовки «Поэмы в октябре». Для меня (для моего не английского уха) это абсолютное откровение. Невероятно интересно — как интересно и описание твоего метода перевода. Твое намерение «выливать свое представление о поэзии Дилана Томаса и его переводах на бумагу» кажется мне весьма перспективным.

Несколько слов в продолжение дискуссии о том, что мне показалось в твоем переводе небезупречным. Это вовсе не желание оставить последнее слово за собой (тем более что ничто не мешает тебе ответить), а попытка более внятно объяснить, почему я «прицепился» к тому или иному месту. Я не занимаюсь ловлей оплошностей перевода, поскольку не верю в то, что на коротком пространстве одного стихотворения и при такой любви к Дилану Томасу ты мог бы позволить себе небрежность или неряшливость. Я всего лишь пытаюсь отметить те шероховатости в моем восприятиистихотворения (в данном случае — перевода). У меня отнюдь не абсолютный слух к поэзии. Есть множество стихов, которые мне необходимо прочесть по нескольку раз, послушать, как они звучат, вникнуть в их образы, представить (или придумать) их контекст, прежде чем я почувствую (или не почувствую) какой-то душевный отклик. Им нужно дать, как вину, отстояться во мне, дать им «подышать», чтобы я мог ощутить их настоящий вкус. При этом нередко я терплю фиаско, стихи остаются для меня темными (или частично темными). Иногда они «просветляются» по прошествии некоторого времени, когда я по каким-то причинам наталкиваюсь на них вновь, а иногда просветление не наступает. Есть стихотворения, которые либо сразу, либо после «отстаивания» звучат для меня безупречно, а есть прекрасные стихи, которые, тем не менее, в каких-то местах «царапают». Вот, собственно, об этих царапающих заусеницах я тебе и пишу. Субъективность моя очевидна, и если бы не надежда, что я могу быть тебе интересен как читатель, я бы не стал занимать твое внимание моей ловлей блох.

С журчаньем жаворонка я был неправ (специально послушал запись его пения).

С сетью и с ритоном я тоже спорить не буду из-за отсутствия какого-либо визуального опыта. Я никогда не видел причалов в Уэльсе и не имею ни малейшего представления о ритонах. Возможно, твое видение справедливо. Хотя мне почему-то представляется, что причал с «сетчатой стенкой» выглядит, как на этой фотографии:

Это реальный Уэльс.

Но в остальных случаях, пожалуй, останусь при своем. Если в оригинале речь идет об Уэльсе, то никакие иволги не могли попасть в стихотворение, поскольку их там (в Уэльсе), по-видимому, не водится. Вот прекрасный короткий фильм о птицах Уэльса:https://rutube.ru/video/596bdf4d0a096e7ab2d6448a2b626ea4/.  Дрозды там обнаруживаются, а иволги нет. И американская иволга здесь не помогает. Хотя, если честно, меня «царапнула» не столько прикладная орнитология, сколько кусты, полные иволг — совершенно сказочная картина, не очень уместная здесь даже как метафора.

Для меня скат, склон применительно к холму — то же самое, что и плечо (on the hill's shoulder). Поэтому плечо ската по мне все равно, что «длань ладони». И это одно из мест, где я ощущаю натужность перевода.

Второе место —как раз диковин — Сквозь родины. Ссылка на Бродского мне не помогает. У него форма абсолютно соответствует содержанию: распад человеческих связей превращается в распад привычного строя речи. В твоем случае использование «рискованного» порядка слов не выглядит необходимым. Постоянный дождь — в сознании автора, навязчивая картина, ощущение судьбы. «И мой удел — шагать все дни под ливнем напролет». С этим образом диссонирует образ высыхающего залива. И где? В Атлантическом океане. Ну, не Аральское же это море. Другое дело — картина полузаброшенной гавани под дождем, несколько лодок у причала и все такое…

 

Автор

Твое настойчивое желание отстоять фактологическую чистоту поэтического перевода вполне похвально, и в принципе твое неприятие некоторых моих метафор (и даже, перефразируя тебя самого, «за-метафор», т. е. образов, выходящих, по твоему мнению, даже за «самои» метафорические границы (хотя, я считаю, метафора — на то она и метафора в отличие от термина или определения — границ не имеет), отражает концептуально пропасть между переводчиками и «переводчиками» (к последним отношу себя и я сам). В чем действительная разница между этими двумя группами и почему вторую группу «толкователей» иноязычных текстов я ставлю в кавычки (причем серьезно) — это моя собственная, уже довольно хорошо проработанная теория и тема для достаточно объемной дискуссии. Эти различия между нами как тобой-переводчиком и мной-«переводчиком» уже проявились в переводах рассказов Апдайка, а в дискуссии о поэтических переводах (будь то сонеты Шекспира или поэзия Томаса) достигли апогея. Твое последнее по времени письмо, где ты пишешь, что «в остальных случаях ты, пожалуй, останешься на своем», как нельзя лучше иллюстрирует границу и степень «соприкосновения» переводов и «переводов». Я думаю, твое последнее по времени письмо как раз подчеркивает невозможность дальнейшего сближения этих двух методологий «толкований иноязычных текстов» — фактологического и ассоциативного, при этом сам этот факт по себе безумно интересен для меня и будет мной в дальнейшем использован в качестве иллюстративного материала (своеобразного антонимического примера) в моей теории художественного поэтического перевода.

И, тем не менее, несколько слов, что называется, «вдогонку». Как отмечает в своем эссе об этом тексте Томаса один из его литературных критиков К. Сантуш (K. R. Santhosh), «…Томас тщательно избегает конкретно-визуальных образов. Поэтому очень трудно визуально отрефлексировать такие метафоры, как “morning beckon” или “water praying” (у меня в переводе, соответственно, «утренний кивок» и «воды молитвенной» (?!). Даже метафора «стенка [причала] в сетях» более характерна своей аудиоточностью звуков, издаваемых [рыболовными] судами». Эта цитата приведена в моем переводе, далее следует оригинал с тем, чтобы ты смог оценить бессмысленность (на мой взгляд) «подстрочно-точного» перевода даже этой литературной критики (не говоря уже о ее предмете): “Thomas seems in fact to have been careful in this stanza to avoid imagery that is concretely visual. It isdifficult, for example, to make visual sense of such statements as “the morning beckon” or “water praying”. Even “the net webbed wall supplies greater auditoryprecision to the sound the boats make.” Может быть, прочитав этот пассаж, ты более примиришься со своим переводческим дискомфортом, читая мои строки «И шхун рыбацких стук о сети на причале». Кстати, на приведенной тобой фотографии эти сети именно так и свисают с причала, как я описывал ранее.

Это же относится к «родинам» и «диковинам». Может быть, тебе поможет больше продолжение текста Бродского (из моего предыдущего письма: «Я взбиваю подушку мычащим «ты» за морями, которым конца и края»). Пожалуйста, обрати внимание не на семантику, а стилистику — она совершенно «неправильная» (не говоря уже о грамматике). Правильней было бы «за морями, которым нет ни конца, ни края» (что даже ритмически вроде бы вписывается в общий «поэтический алгоритм»), но зато какая поэтическая мощь в оригинале и ее полное отсутствие в «правильной строке». А почему? Да все по той же, ранее сформулированной Р. Фишером причине: «которым ни конца, ни края» — мертвая метафора, а «которым конца и края» — живое пространство. Можно еще привести современный пример «недопустимого жонглирования языком» — название недавнего фильма российского режиссера Попогребского «Как я провел прошлым летом». По-моему, блестящий силлогизм. Хочешь заменить на «Как я провел прошлое лето»? Тогда получится, что называется, «ни о чем»…  

Еще несколько замечаний о рифме и ритме англоязычной поэзии. В одном из интервью, посвященных И. Бродскому, его близкий друг, поэт и переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе Дерек Уолкотт (Derek Walcott) сказал: «Переводчик прозы исходит из смысла, из значения, логики и порядка слов. Переводчик поэзии знает, что он должен привить индивидуальность поэта к своей собственной…», а это и есть переложение на свой язык ассоциативно-чувственного ряда, возникающего при чтении иноязычного текста. Как бы продолжая эту тему, поэт и джазовый пианист Рой Фишер (Roy Fisher) говорит в одном из своих интервью об особенностях англоязычной поэзии: «[английский язык] очень слаб в согласных. Он беден на рифмы. Писать в рифму по-английски становится совершенно запрещено, поскольку ваш выбор совершенно ограничен по сравнению, скажем, с немецким или русским. К тому же существует тот факт, что английский язык включает в себя огромное количество мертвых метафор, массу погребенного образного языка, так что очень часто то, чем писатель должен заниматься, — это последовательно удалить метафору, создать пространство и сделать прозрачной ткань текста. Писать, как я это называю, скупо, так, чтобы между образами оставалось пространство». И вот с созданием этого «расширенного» пространства в своих стихах Томас справляется блестяще, но и тем самым создает неимоверные трудности (при непередаваемом наслаждении) «влезания в его шкуру» (как сказал Д. Уолкотт о Р. Уилбере (R. Wilbur), переводчике И. Бродского).

В своей «Поэме в октябре» Томас добивается этого пространства строго повторяющимся силлабическим (слоговым) размером строк в каждой из строф (9, 12, 9, 3, 5, 12, 12, 5, 3, 9), а также сочетанием внутренних рифм и полурифм (year, shore; heaven, hearing, heron; harbour, neighbour; heron, beckon,second; mussel, call, seagull, wall; woke, rook, knock; foot, forth).

И в завершение этого диалога (как и предыдущего) — переводы стихотворения Дилана Томаса “Poem in October, сделанные профессиональными переводчиками:

Стихи в октябре

 

Земную жизнь пройдя до тридцати,

Я проснулся от голосов

Гавани и соседних лесов:

На темных камнях в лужицах отлива радостно толпились

Мидии. Цапля славила берег. Утро меня позвало

Молитвой воды, криками чаек, скрипом грачей,

Ударами лодок о повитую паутиной стенку причала,

И повелело

Отправиться

В спящий и предрассветный город.

 

Мой день рожденья начался с того, что водяные птицы

И окрыленные деревья

Над фермами и над головами

Белых пасущихся лошадей

Пронесли мое имя на крыльях,

И я проснулся, и встал в дождливую осень, и вышел,

Чтобы сквозь ливни всех моих дней

Идти.

И был прилив, и ныряла цапля. И был — я.

Я ушел, а город проснулся, тут же ворота закрыл,

И не стало обратного пути.

 

Катящиеся облака были жаворонками набиты,

И свистящими дроздами полны придорожные кусты,

И октябрьское солнце

Наполнено летом, паутинкой повито

На плече холма, где певчие ветры

Наперебой с крылатыми певцами

Врывались в утро…

А я себе брел и слушал

Холод ветра, выжимавшего дождик из пустоты

Далеко внизу над лесами.

 

Бледнел дождь над удалявшимся,

Уменьшавшимся портом.

У моря — мокрая церковка, с улитку величиной,

Из тумана торчали рожки ее — и замок,

Коричневый, как сова, едва ли не черный.

И сады расцветали в летней сказке,

За городской стеной.

И без конца мог бы я удивляться чуду

Своего дня рождения,

Под катящимся облаком, жаворонками набитым,

Но погода решила поссориться со мной.

 

Она отвернулась от блаженной страны,

Явился иной воздух,

Иное небо,

Но опять голубое летнее чудо нахлынуло с вышины

С яблоками, грушами, смородиной,

И я увидел ребенка, которого давно уже не было

И нет,

Бредущего с матерью в глубину позабытых дней

Сквозь разговорчивый солнечный свет,

Через легенды зеленых церквей,

 

Сквозь пере-пересказанные бормотанья детства.

Его слезы обжигали мне щеки,

Его сердце билось во мне.

И был лес, и были река и море, а к мальчонке

Множеством лиц

Старалось прислушаться, приглядеться

Лето мертвых,

Когда радостные истины шептал он

Деревьям, камням, рыбам и крабам на морском дне.

Это живое чудо

Звучало, журчало

Голосом воды и разноголосицей птиц.


 


 

Без конца

Я мог бы удивляться чуду моего дня рождения,

Под облаком, жаворонками переполненным,

Но погода

Отвернулась от меня разом.

А настоящая радость

Давно умершего ребенка пела,

И разгоралось на солнце пенье:

Вот он, мой тридцатый год.

Он стоял тут в солнечный июльский полдень,

Когда город внизу лежал,

окровавленный листвой осенней…

Так пускай же правда сердца на этом холме

В мелькании лет поёт!


Перевод Вас. Бетаки

Стихи в октябре

 

Под небом мой год тридцатый

Пробудился в звуках от моря до ближнего леса,

От ракушек в пруду до цапли

На дюнах,

А утро звало 

Хоралами волн и чаек пронзительной песней,

И стуками парусных лодок о мшистую пристань

В ту же секунду

Покинуть

Еще не проснувшийся город.

 

Вместе с птицами певчими

Птицы крылатых деревьев несли мое имя

Над лошадьми и фермами,

И в осенний

Мой день рождения

Все былые дни на меня низвергались ливнем.

Цапля ныряла в приливе, когда я вышел.

Городок пробудился,

За мною

Ворота его затворились.

 

Стая жаворонков в бегущей

Туче, и в кустах придорожных посвист

Дроздов, и почти июльское

Солнце

На плече холма.

Вешний воздух и звонкое пенье нежданно

Влились в утро, в котором бродил я и слушал

Шум дождя

И в дальнем

Лесу завыванье осени.

 

Бледный дождь над заливом,

И над морем церковь размером с улитку 

Рожки пронзают туман,

Домик

Сереет, как филин.

Сады же весны и лета цвели небылицей

За горизонтом, под облаком, полным птиц.

Наверно, туда

Уходил

Мой день рожденья, но вдруг 

 

В край мой из стран блаженных,

Освежая природу и проясняя небо,

Повеяло чудом лета,

Смородиной,

Грушами, яблоками.

И на склоне года я вдруг увидел ребенка,

Который забытым утром шагает с матерью

Сквозь светлые сказки

Солнца

В легендах зеленого храма,

 

По детству дважды родному.

И детские слезы текли по моим щекам.

Этот лес и река, и море 

Такие же,

Как тогда,

Когда я мальчишкой в затишье летнего зноя

Поверял свою радость камням, деревьям и рыбам,

И пели тайны

Живые,

Пели птицы и волны.

 

И там был мой день рожденья.

Но погода менялась всерьез, и ожившая радость

Давно ушедшего детства

Запела

В сиянье солнца.

Стал летним полднем тридцатый мой год под небом,

Хотя городок внизу обагрялся кровью октябрьской.

Пусть же сердце

С холма

Поет на границе года.

 

Перевод А. Сергеева