ЗАДАТЬ ВОПРОС ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕВОД

История повторяет саму себя

03 Июл 2017

Я хотел перейти к анализу переводов и «переводов» с канонических сонетов Шекспира, переложение которых на русский язык, по моему мнению, блестяще подтверждает один из более ранних тезисов, а именно: перевод бесконечен, как бесконечен процесс творения вообще. То есть, даже канонические переводы Шекспира (сонеты в переводе С. Маршака и «Гамлет» в переводе Б. Пастернака) являются канонами лишь для определенной языковой и социокультурной среды. Меняется язык, меняется аудитория, меняются сами основы коммуникативной среды — и перевод (как их отражение) также находится в движении. Появился поэтический язык Бродского, и именно этим языком лучше всего передается звучание «разорванной строки» Дилана Томаса. Но сегодня я хотел бы поговорить о стихах (и их переводах) в сугубо историческом плане.

 

В субботу 17 июня сразу же после пожара в одном из высотных зданий Лондона, унесшего около ста жизней, английские газеты вышли под страшными заголовками: «Исчезнувшие в Гренфелл Тауэр — этаж за этажом — дети и целые семьи» (Metro); «Сколько погибло детей?!» (Express); «МЫ ИХ ПОТЕРЯЛИ —  воспитанники детского сада Гренфелл» (the Sun). История действительно повторяет саму себя. В мае 1945 года, в самом конце Второй мировой войны, журнал «New Republic» опубликовал стихотворение уэльского поэта Дилана Томаса (1914–1953), написанное им после того, как он узнал о смерти маленькой девочки при пожаре в лондонском доме в результате налета немецкой авиации. Это стихотворение звучит также свежо, как и более семидесяти лет тому назад.

Dylan Thomas

A Refusal to Mourn the Death, by Fire, of a Child in London

Never until the mankind making
Bird beast and flower
Fathering and all humbling darkness                                                                                                    
Tells with silence the last light breaking                                                              
And the still hour
Is come of the sea tumbling in harness
 
And I must enter again the round
Zion of the water bead
And the synagogue of the ear of corn
Shall I let pray the shadow of a sound
Or sow my salt seed
In the least valley of sackcloth to mourn
 
The majesty and burning of the child’s death.
I shall not murder
The mankind of her going with a grave truth
Nor blaspheme down the stations of the breath
With any further
Elegy of innocence and youth.
 
Deep with the first dead lies London’s daughter,
Robed in the long friends,
The grains beyond age, the dark veins of her mother,
Secret by the unmourning water
Of the riding Thames.
After the first death, there is no other.

 

Структура этого поэтического текста довольно проста: двадцать четыре строки, разбитые на шесть строф и написанные верлибром со следующей ритмической основой: 1-2-3-1-2-3. Это стихотворение служило и служит объектом довольно тщательного анализа, поскольку тема смерти как антипода и естественного продолжения жизни является одной из ключевых в человеческом сознании (https://www.enotes.com/topics/refusal-mourn-death-by-fire-child-london/in-depth, http://rukhaya.com/poetry-analysis-dylan-thomas-a-refusal-to-mourn-the-death-by-fire-of-a-child-in-london/). Это аналитическое восприятие поэзии Томаса адаптировано и к академическому языкознанию, показывающему студентам, как «используя составленный в алфавитном порядке «расчетный» список существительных (и фраз, преимущественно составленных из существительных) этого стихотворения, можно предсказать форму, тон и даже контекстуальную основу других стихотворений Дилана Томаса (http://www.poetryarchive.org/lesson-plan/lesson-refusal-mourn-death-fire-child-london-dylan-thomas-2).

А теперь послушаем самого Дилана Томаса: «Я создаю образ — хотя само слово «создавать» не представляется мне правильным. Я, скорее, позволяю образу «создаваться» самому во мне, а затем применяю к нему интеллектуальный и критический инструментарий, которым я владею. И в этом процессе возникает другой образ, и пусть он противоречит первому, создает третий образ, возникающий из двух первых, и пусть они все конфликтуют друг с другом».

В этом и есть чувственно-ассоциативная квинтэссенция поэзии Дилана Томаса — вызревающий подспудно образ, оформляемый поэтически в определенные словосочетания, и в процессе этого оформления рождающий следующий образ, который на границе взаимодействия с первым образом рождает третий. Еще более противоречивый…

Именно поэтому попытки подвергнуть формальному построчному анализу поэтические тексты Томаса, а затем оформить результаты этого анализа на другом языке (что, собственно, и является методологической основой профессионального перевода), на мой взгляд, терпят абсолютную неудачу. Предлагаю вашему вниманию ряд переводов этого стихотворения, сделанных профессиональными переводчиками. Эти переводы являются хорошей иллюстрацией того, как аналитический («пословный») перевод сложной чувственно‑ассоциативной (образной) словесности превращается в неосмысленный набор словосочетаний. Последним в этом переводческом «марафоне» я поместил вашего покорного слугу. Мне бы очень хотелось, чтобы вы начали знакомство с этим стихотворением Томаса с прослушивания записи его собственного чтения (http://www.bbc.co.uk/programmes/p01x7ym7). Прослушайте чтение Томаса несколько раз (два? пять? десять?), пока создаваемые им звуковые образы не создадут у вас единую ассоциативно-чувственную «канву». Даже если при этом значения далеко не всех слов и словосочетаний вам будут понятны. И только затем перейдите к чтению оригинала, а затем к чтению переводов (по одному). При этом прочитайте их не про себя, а вслух. Проделав эту совсем непростую и достаточно длительную работу, после чтения каждого из переводов остановитесь и попытайтесь сформулировать для себя одну простую мысль: сохранилась ли у вас внутри та ассоциативно-чувственная «канва» в ряду: аудиозапись -> оригинал  -> перевод стихотворения. Свою следующую колонку я начну с разбора этого упражнения.

 

Отказ оплакивать смерть девочки, погибшей в Лондоне от огня

Доколе тьма, которая творит
               И тратит человека, зверя, птицу,
                               Не подытожит внятной тишиной
Успенье света и не усмирит
               Безмолвьем океанскую темницу,
                               Бунтующую в упряжи земной, -                        .
 
Доколе снова не вступлю в Сион
                Росинки и Молельницы Пшеницы, -
                              До тех времен мне с губ не обратить
И отзвука псалма, до тех времен
               Не орошу и края плащаницы
                    Соленой влагой, чтоб не осквернить
 
Величие младенческой золы.
               Всех сущих этой истиной кромешной
                   Я умертвил бы – смерть на всех одна.
Неужто ради выспренной хвалы
               В честь юной чистоты безгрешной
                               Душа пролиться звуками должна?
 
В пещеру первых мертвецов сошла
              Спеленатая длинными друзьями
                    Дочь Лондона в безвременье корней
И материнских вен, - струится мгла
              Бесстрастной Темзы над ее ночами.
                             За первой смертью нет других смертей.                  
                                                       
                                                       Перевод П. Грушко

 

Отказ оплакивать смерть девочки, сгоревшей в Лондоне

Покуда творящая человека
Птицам зверям и соцветиям
Отчая и последняя тьма,
Молча, не укажет конец и света, и века,
И час вечерний не выйдет
Из морского шума как волна,
 
И покуда я вновь не войду в округлый
Сион пузырька воды,
И кукурузного початка синагогу,
Ни тени звука не пророню я в молитве,
Ни зерна соли моей не ляжет
Во власяницу долины скорби, чтобы оплакать
 
Величие смерти и всесожженье ребенка.
Я не убью своею могильной
Правдой все человечество в этом уходе,
И богохульно спеша по станциям звонким
Дыханья, очередной не оскорблю
Элегией к юности, и чистоте, и природе.
 
Там в глубине с первыми мертвецами спит дочь Лондона,
В пеленах длинных друзей,
Зернах без возраста, венах матери, тайна
Нескорбящих вод катящейся Темзы.
После первой смерти еще одной не будет.
                                                            
                                                      Перевод Кс. Голубович
 
 
Отказ оплакивать смерть в огне, ребенка в Лондоне
 
Никогда, пока человек
Над птицей, зверем, цветком
Правит и покоряет тьму
И говорит с тишиной, тем обрекая свет,
Выходит из моря, что рвется, кусая узду,
 
И я опять восхожу на Сион,
Круглый, как капля воды,
И в синагогу иду, ушко зерна, - никогда
Молиться не стану звуку пустому
И семя соленое сеять как ты,
На власяницу, оплакивать я
 
Девочки жаркую смерть не хочу.
Руку поднять никогда не хотел
На человека – пусть горькую правду несет,
Не над местами святыми глумиться не спешу,
Словно бы петь мой удел
Элегии юности, той, что цветет.
 
Там, глубоко, с первым мертвым
Покоится Лондона дочь, словно друзья
Окружили комочки земли, на темные вены
Легли матери – это воды неумолчность,
Темзы загадка, несущая капли века.
После первой смерти другой никогда еще не было.
 
Перевод Ю. Комова
 
 
Отказ оплакать смерть ребенка на пожаре в Лондоне
 
Никогда еще до становленья людского вето
все – от чудища до ромашки,
отцовство во мраке смиренно прѝняв,
отвечают осколкам последним света
и часу отмашки,
океану, закусившему удила, и ворчанию ливня.
 
И я опять принужден возвращаться в темень
Сиона. У влажных четок
в доме молельном, полном людей как початок зерен
должен ли я поклоняться звуку и тени
или омыть их слезами? Нечеток
путь мой в долину скорби и рубищем черен -
 
его величество и смерть одного ребенка.
Я не казню и не милую
весь ее род людской с его запоздалой истиной,
не богохульствую над его дыханием звонким,
и над такою милою
элегией - невинной, простой и истовой.
 
С первой смертью Лондона дочь заснет, облаченна
в саван старинных уз,
зерен бессмертных, темных родительских вен и чужих
секретов воды, что хранит обреченно
Темзы разбитый шлюз.
Больше не будет смертей после первой из них.
 
                                                    Перевод Б. Аронштейна